Поминки и праздники: Москва в 1990 году

Отличный материал из 1990 года — статья-дневник Крэйга Рейна, английского поэта о том, как он побывал в Москве

«Пятница. 9 февраля 1990 года.
Мы проезжаем ставшую знаменитой очередь у „Макдональдса“, где, как мне сказали, люди ждут четыре часа снаружи, а затем час с четвертью внутри, прежде чем их обслужат. С другой стороны, как может всего одна точка обслуживать девять миллионов жителей Москвы? Баскин Роббинс уже здесь. Pizza Hut, как я вижу по рекламным щитам, на подходе. Кристиан Диор — еще один бренд, который я замечаю.

В нашем номере в отеле „Россия“ включили телевизор и радио. Андрей, наш переводчик, добывает деньги на наши расходы, питание и так далее. Расписываемся за получение по 130 рублей каждый. Андрей получает три рубля в день. Мы распаковываем вещи, пьем купленный в дьюти-фри „Джеймсонс“ и направляемся на Красную площадь, которая находится в пяти минутах ходьбы от гостиницы. Большая часть пяти минут уходит на то, чтобы выбраться из огромного отеля. Снаружи, несмотря на то, что я одет в ватник, к нам подходят люди, продающие ордена, медали и другие, более очевидные сувениры. Большая группа американцев фотографирует друг друга возле могилы Ленина. Они шумные, резвые, невозмутимые, торжествующие. Почему нет? Я спорю сам с собой. В витринах ГУМа товаров теперь значительно больше, чем раньше. Кроссовки, спортивные костюмы, лыжная одежда. Есть электрогитара, еще более уродливая, чем все, что я видел на Западе. Ее футуристическая форма напоминает хоккейную клюшку.

Суббота, 10 февраля.
Автобус в Переделкино, поселок писателей. Джереми Треглоун здесь, но где Ричард Гир и Бернардо Бертолуччи? Где Курт Воннегут? Автобус ползет по мокрым дорогам, окруженным будто бы почерневшими кусками мятного пирога „Кендал“, а мы направляемся в крошечную церковь Переделкино, где должна состояться служба в память Пастернака.

Хор еще не прибыл, а в церкви тесно и душно. Джереми, Майкл, моя жена и я, а также Андрей решаем осмотреть могилу Пастернака до прибытия основной группы. Кладбище расположено на склоне холма. Каждая могила окружена железной оградой. Дорожки идут между них.

Евтушенко — тамада, хорошо заметный в черно-бело-красном пиджаке, похожем на мексиканское одеяло. Вокруг меня люди спрашивают, приехала ли Раиса Горбачева. Она этого не сделала, хотя накануне вечером присутствовала на торжестве в Большом театре: наш переводчик обернулся, увидел ее, спонтанно поздоровался и был немедленно оттеснен ее охраной. Я вижу пару деятельных русских, пытающихся провести Артура Миллера к могиле. Протискиваясь мимо, он виновато переступает с ноги на ногу, пытаясь протиснуться — но не приближается к эпицентру встречи, в котором находится Евтушенко и телекамеры.

Евтушенко спешно представляет каждого выступающего, а затем игнорирует то, что они говорят, потому что настойчивыми жестами он молча уговаривает следующего человека подойти к камере. Сейчас уже ясно, что эти торжества преследуют двойную цель — отдать дань уважения великому поэту (Евтушенко) и продемонстрировать всему миру продолжающуюся силу гласности. Все громкие слова, которые делают нас такими несчастными, громко звучат в устах каждого говорящего. Решаем вернуться в церковь, чтобы согреться.

<…>

Когда мы добираемся до дачи, Евтушенко и Вознесенский снова предстают перед нами, чтобы провозгласить новый статус дачи как музея Пастернака. Красноречивый, но ограниченный словарный запас обоих мужчин не ослабевает. Собралась огромная толпа.

<…>

Вернувшись в Москву, мы приглашаем группу родственников на обед в ресторан отеля. Во время еды я выпиваю несколько стаканов водки (einmal ist keinmal, уверяет меня одна из кузин) и слушаю о „Памяти“, новом русско-националистическом движении, которое, хотя и поддерживается некоторыми действительно хорошими писателями, такими как Распутин, имеет антисемитских прихлебателей, силу которых невозможно измерить. Теперь, похоже, евреи несут ответственность за каждую коммунистическую неудачу, от коллективизации до КГБ. Митинг в Союзе писателей разогнали антисемиты».