Необыкновенное облегчение было у Стейка Блю на сердце, словно что-то долго тянулось, и наконец оборвалось, существуя параллельно с некоторой озадаченностью.
„Это было прѣдсказуемо. Мѣжду мной и Глинтвѣйномъ съ виду царiла крѣпчайшыя дружба, однако лишь намъ, если не мнѣ одному, было дано дальновидѣнiя дуэльнаго исхода. Однако, будѣтъ жаль потѣрять из своей жизнi постоянную мѣлькающую рожицу юнкѣра станѣтъ вѣсьма нѣпрiятно. Кто же станѣтъ потѣшнѣй Глинтвѣйна? Развѣ что, свѣтлые кокотки… "
Не поняли? Смотрите здесь!
„Это было предсказуемо. Между мной и Глинтвейном с виду царила крепчайшая дружба, однако лишь нам, если не мне одному, было дано дальновидение дуэльного исхода. Однако, будет жаль потерять из своей жизни постоянную мелькающую рожицу юнкера станет весьма неприятно. Кто же станет потешней Глинтвейна? Разве что, светлые кокотки…"
Промчалось перо на строках журнала, записав мысли Стейка Блю, которые непрерывно шли в унисон с чернильными буквами на листах с жёлтым отливом.
Записная исповедь закончилась, как только была открыта дверь кареты. Мысленная же лишь тогда, когда в руках оказался калибр, готовящий пулю для Глинтвейна. Лишь тогда Стейк Блю взаправду осознал, что сейчас произойдёт.