орден решёток и зеркал

«... Можно объективно, то есть беспристрастно и непредвзято, провести исследование, объект которого не может быть помыслен и сконструирован без учёта положительной или отрицательной оценки, – объект которого, следовательно, является не столько фактом, сколько ценностью».

Так Кангилем заканчивает Нормальное и патологическое, а я не могу прекратить хихикать

Подарок от пациента психиатрической больницы Николая Чудотворца.

– как ваше имя?
– для вас Андре Моруа!

Никогда раньше не обращала внимание на этот фрагмент. Когда-нибудь потом утопии и гетеротопии Фуко окажутся всянуты в исключительно пространственно-дисциплинарные (одним словом урбанистические) дискуссии. Дискуссии, по большей части, о том, стоят эти термины того, чтобы их использовать или нет.

Другое – здесь утопии и гетеротопии находятся в поле филологии. Все предисловие Слов и вещей – это разговор о Борхесе, Бретоне, Русселе Реймоне и новом романе.

Утопии утешают: ибо, не имея реального места, они тем не менее расцветают на чудесном и ровном пространстве; они распахивают перед нами города с широкими проспектами, хорошо возделанные сады, страны благополучия, хотя пути к ним существуют только в фантазии. Гетеротопии тревожат, видимо, потому, что незаметно они подрывают язык; потому что они мешают называть это и то; потому что они «разбивают» нарицательные имена или создают путаницу между ними; потому что они заранее разрушают «синтаксис», и не только тот, который строит предложения, но и тот, менее явный, который «сцепляет» слова и вещи (по смежности или противостоянию друг другу). Именно поэтому утопии делают возможными басни и рассуждения: они лежат в фарватере языка, в фундаментальном измерении фабулы; гетеротопии (которые так часто встречаются у Борхеса) заслушивают высказывание, делают слова автономными; оспаривают, начиная с ее основ, всякую вязкость грамматики; они приводят к развязке мифов и обрекают на бесплодие лиризм фраз.

Фуко, Слова и вещи. Предисловие

У меня есть странное воспоминание, что ещё пару лет назад на конференциях можно было услышать про использование ИИ как агента непредсказуемой ошибки. Лаги, шумы, неподконтрольные медиумы. Эндрю Пикеринг в Новых онтологиях (правда намного раньше, в 2007) сравнивает техническую непредсказуемость с живописью де Кунинга.

Каждый вечер кто-то из соседей играет на флейте в открытое окно. Это игра в форточку – так, чтобы в комнате ничего не осталось, чтобы домочадцы не догадались. Заходят жильцы в коммунальную квартиру и видят, как в темных углах коридора сгустились остатки чужой игры на флейте. Въедаются в вафельные обои и картофельный клей. А потом ссоры: «Чья музыка?» – «Не моя! Я бросил!».

Кто-то играет на флейте, сидя на подоконнике. Из моего окна слышно, но видно только оглядывающихся прохожих. Они выглядят тревожно, даже испуганно. Молодой человек перебрасывает зонт из руки в руку, теребит его. Кто-то сверху играет на флейте. В этом районе полно музыкантов. Один из них играет на флейте и звук догоняет тебя, несёт вперёд, как сильный порыв ветра. Как это у Кафки – он не умер, но и не жив, а «носится без руля по воле ветра, который дует в низших областях смерти».

В высших областях смерти, на набережной Фонтанки, живёт бывший светорежиссер. Ещё до того как со скандалом уйти из театра, он свистнул оттуда прожектор. По ночам он ловит на софит прохожих.

Желая чтения, я желаю текста, ибо это открывает мне возможность быть Другим, я желаю его как желают тела Другого, ибо текст – не только набор философских терминов, своей конфигурацией образующих поле значения, но особая материя чтения, которая "ткется" (Ф.Ницше), предстает как "особая плоть" (Э.Гуссерль), разновидность "тела" (П.Валери, Р.Барт), ощущается как "текстура" (М.Мерло-Понти), – текст эротичен. Текст открывающийся в пространстве чтения, это наше другое тело, которым мы вновь и вновь желаем обладать. Пока мы читаем, оно не перестает разрастаться, захватывать собой мир, ещё недавно принадлежащий только нам. Акция чтения – результат выбора, в нем наше "да" или "нет" тексту. Поэтому вопрос заключается не в том, как полагал Барт, чтобы выбирать между наслаждением или удовольствием от текста (словно мы обречены на чтение). Наш выбор иной: читать или не читать? Если же мы выбираем чтение, то выбираем новое тело. Конечно, это тело трансфизично, и оно не проступает сквозь текст а конкретном, антропоморфном образе автора, оно скорее нейтрально и располагается в том промежутке, который отделяет нас, читающих, от письма, чьей энергией живёт текст. Иначе говоря, акт чтения невозможен без акта философского письма, они друг друга дублируют: то первый проступает в качестве изнанки второго, то второй – первого. Вместе они образуют телесный план понимания, который не может быть устранен или поставлен в скобки, он всегда присутствует в любой мысли, сколько бы та ни вырабатывала защитных мер против него, пытаясь отстраниться от собственного опыта телесности как несущественного, случайного, периферийного.

В. Подорога, Выражение и смысл

Двое хмурых охранников на КПП Новой Голландии
– Этот объект как второй дом.
– Для тебя-то да.
– С ним многое связано.

Самая уродливая сова на свете

Некоторые вещи важны именно своей реальностью. Той гранью реальности, которая объединяет случайность и произвол. Реальность, в которой случайно воплотилась воля – это страшно, это великолепно, это ужасно.

Например, текст бывает хорош сам по себе. Но если взять его как жест, ситуацию пишущего, нам не придет на ум ничего кроме восклицания «Как же так вышло?!» – не потому что текст хорош, а потому, что он оказался реален, способен к реальности.

Если записать истории, которые происходили со мной или моими знакомыми, они бы могли существовать как сплетни. Вложи их в художественный текст, они потеряли бы свою реальность – потому что не качество текста здесь имеет значение, а только вопрос «как же так вышло?!».

Значит, чтобы написать что-то хорошее, нужна плоскость между двумя линиями: одна обеспечивает событие (вещь), другая – репрезентацию (знак).

Я пытаюсь понять, что же не так с драматургией историй, которые я рассказываю, почему они не могут превратиться в сюжет. Приходится маневрировать между режимами – или реальность события, или реальность речи. А писать о таком вообще нельзя, писать можно только об условиях, о том, как же так вышло.

В резюме написано, что вы умеете писать и редактировать тексты, быстро собирать информацию, работать с аналитикой и создавать стратегию. Вы что, хотите заменить нам чатЖПТ?

Ко времени семейных отпусков

... В ожидании еды ясно и выразительно декламировали какие-нибудь сентенции, запомнившиеся с урока. Тем временем приходил Господин Аппетит; в добрый час все садились за стол. За первыми блюдами читали какую-нибудь занятную историю о старинных подвигал до того времени, как Гаргантюа принимался за вино. А затем – если заблагорассудится – продолжали чтение или начинали весёлый общий разговор, причем в первые месяцы беседовали об особенностях, свойствах, действии и природе всего сто было подано на стол, – хлеба, вина, соли, мяса, рыбы, фруктов, трав, корнеплодов, – и о приготовлении из них кушаний. Благодаря этому Гаргантюа в короткое аремнвыучил все соответствующие места из Плиния, Атенея, Дискорида, Юлия Поллукса, Галена, Порфирия, Опиана, Полибия, Гелиодора, Аристотеля, Элияна и др.
Во время этих бесед частенько приносили на стол для проверки вышеназванные книги. И он так хорошо и основательно удерживал в памяти все эти вещи, что не было в то время врача, который бы вполовину знал столько, как Гаргантюа.

Франсуа Рабле, Гаргантюа и Пантагрюэль. Гл. XXIII Как Гаргантюа воспитывался Понократом таким образом, что не терял ни одного часа в день.

Ценная находка — была обнаружена ПОЛНАЯ запись легендарного спектакля «Тиль» Московского государственного театра имени Ленинского комсомола.
⠀
// в постановке Марка Захарова по пьесе Григория Горина.
⠀
Пьеса написана по мотивам романа бельгийского писателя Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле».
⠀
Действие происходит во Фландрии, где власть захватил диктатор, пылают костры Инквизиции, соседи пишут доносы, а за песни сажают в тюрьму. В этой стране родился Тиль, известный под прозвищем Уленшпигель.
⠀
Когда-то его родителям предсказали, что в их семье родится герой Фландрии. Так и случилось — балагур и весельчак по ходу действия пьесы превращается в образец мужества и вольнолюбия, в героя, способного говорить правду, облекая её в юмор.
⠀
«Судьба «Тиля» в первые годы его жизни складывалась непросто. Однако со временем позиции противников спектакля подослабли, зрительский успех был настолько единодушным, что оппоненты отступились, и Тиль весело зашагал не только по дорогам Фландрии, но и по бесчисленным дорогам нашей страны, Польши, Болгарии, Чехословакии», — Марк Захаров о постановке.

Потрясающий состав:

Николай Караченцов, Елена Шанина, Юрий Колычев, Лариса Чикурова, Татьяна Дербенева, Владимир Кузнецов, Елена Фадеева и др.

Приятного просмотра!

Необходимо дать позитивное определение недоразумения