Снимал комнату в коммуналке у вредной бабки, которая вечно ругалась за свет, потом нашёл эту студию — маленькую, с тёмной кухней, где плита не зажигалась с первой попытки, и кроватью, которая скрипела при каждом движении. Он делал вид, что живёт. У него даже были девушки — две или три, уже и не вспомнить. Но все они уходили, потому что Сигма вздрагивал во сне, потому что иногда смотрел в одну точку так, что его невозможно было докричаться, и потому что пахло от него не только сигаретами, но и чем‑то тоскливым, как от человека, который давно сдался.

Телефон зазвонил снова. На этот раз номер был незнакомый — с кодом их родного города. Сигма с минуту смотрел на экран, прежде чем поднести трубку к уху.

— Алло, — сказал он хрипло. Горло саднило, словно он кричал во сне.

— Привет, старик! — раздался радостный, чужой голос из прошлого. Голос одноклассника — кажется, Димки Сорокина, с которым они сидели за одной партой в десятом классе. — Ты в городе? Мы собираемся на встречу выпускников, пять лет же!.. Ой, пять лет, конечно, а кажется, вечность. Приедешь?

Сигма молчал. Он смотрел на карту на столе, на красную линию, которая вела из ниоткуда в никуда.

— Ты же слышал, что случилось с Колей? — голос в трубке стал тише, перешёл на заговорщицкий шёпот, словно это был страшный секрет, который нельзя произносить вслух. — Дикая история. Говорят, его нашли… ну, ты понял. Что‑то с наркотой связанное, с деньгами. Кошмар. Такой весёлый парень был. Помнишь, как он на Новый год в костюме кролика плясал?

— Да, — ответил Сигма. Его голос был ровным, как линия на кардиомониторе мёртвого человека.

— Может, помянем? — предложил одноклассник. — Сходим на кладбище, цветы положим. А потом посидим в кафе, выпьем за упокой. Как думаешь?

— Нет, — сказал Сигма. Голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Я не приеду.

— Ну как хочешь. Ты только не замыкайся, ладно? Если что — звони.

— Хорошо, — сказал Сигма и нажал отбой.

Он бросил телефон на кровать, где тот мягко утонул в подушке, и отошёл к окну. Дождь кончился, но небо осталось прежним — серым, низким, как потолок. Где‑то в соседнем дворе орала сигнализация — монотонно, надрывно, будто тоже на что‑то жаловалась.

Ему было страшно. Не столько от воспоминаний — они уже успели превратиться в тупую, фоновую боль, — сколько от самого факта, что он всё ещё жив. Что он видит эту серость за окном, слышит это гудение воды в трубах и сигнализацию. Что он до сих пор носит в себе этот ад и не может ни с кем поделиться, потому что человек, которому он мог рассказать всё, лежит в земле на окраине города, из которого он сбежал.

Гоголь любил говорить, что свобода — это когда тебя нет. Что настоящая жизнь начинается только за пределами тела. Сигма слишком поздно понял, что смерть — это не свобода, а просто чёрная дыра, которая засасывает не только ушедшего, но и всех, кто остался рядом. Она пожирает свет, надежду, будущее. Она оставляет только эту карту с красной линией, которая никуда не ведёт.

Он подошёл к старому комоду — дешёвому ДСП, купленному вместе с квартирой, — и открыл верхний ящик. Там, под стопкой пожелтевших тетрадей с какими‑то древними лекциями, лежал старый, разряженный плеер Sony и наушники‑капли, которые Коля подарил ему на день рождения. Сигма взял плеер в руки — пластик был тёплым от его ладони, поцарапанным, с затёртой кнопкой перемотки. На задней крышке белым корректором, тем самым, которым они подписывали диски, было выцарапано неровным почерком: «К + С = свобода».

Сигма сжал плеер в ладони. Пластик скрипнул. Пальцы побелели от напряжения. Ему было двадцать два, а он чувствовал себя на шестьдесят — так, будто за спиной уже целая жизнь, полная потерь и пустоты. Ему было страшно, что он так и проживёт всю жизнь с этой чёрной дырой в груди, которая имеет форму буквы «К». Которая никогда не закрывается, сколько ни заливай.

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
#зарисовка #Гогосигмы