На ивент от Войда🥽🥽
2008 год. Провинциальный российский город.
Воздух в актовом зале стоял плотный, почти осязаемый — смесь старой пыли, въевшейся в бархатную обивку кресел и тяжёлые бордовые шторы, с запахом дешёвого одеколона, которым за час до линейки щедро облились парни, и сладковатого перегара от шампанского, уже распитого в туалете. Люстра под высоким лепным потолком, помнившая ещё брежневские времена, мелко дребезжала от вибрации колонок — из них надрывалась какая-то группа, и этот ритмичный, навязчивый бит казался негласным гимном уходящей эпохи, последним аккордом детства.
Сигма стоял у высокого стрельчатого окна, прислонившись лбом к холодному, мутному стеклу. За ним открывался привычный, до тошноты знакомый пейзаж: серый двор с вытоптанной лужайкой, покосившиеся качели, с которых давно содрали краску, и ржавый остов «Жигулей» шестой модели, вечно припаркованный у трансформаторной будки. Машина стояла здесь так долго, что вокруг неё уже выросла трава, а колёса наполовину вросли в землю. Ему было семнадцать. И ему было тошно — та особенная, липкая тошнота, когда не понимаешь, отчего именно: от духоты, от этой показной радости вокруг или от предчувствия, что что-то вот-вот сломается безвозвратно.
— Ну и духота, — раздался рядом знакомый голос с лёгкой, вечно насмешливой хрипотцой. — Как в бане!
Николай подошёл бесшумно, несмотря на свои длинные ноги и дурацкие кеды с разноцветными шнурками, которые он сам сплёл в какую-то замысловатую косичку. Он встал рядом, почти вплотную — так, что Сигма почувствовал запах его жвачки, ментоловый «Орбит», и ещё чего-то чужого, химического, что перебивало даже дешёвый гель для волос. Светлая чёлка Гоголя, которую он пытался усмирить уже вторым слоем лака, всё равно торчала в разные стороны, делая его похожим на взъерошенного, слегка безумного птенца.
— Опять на меня дуешься? — Гоголь склонил голову набок, пытаясь заглянуть Сигме в лицо, заглянуть за эту его вечную маску отстранённости. Его глаза, разного цвета — один голубой, почти как ясное небо, другой тёмно‑зелёный, как осенняя вода, — сейчас казались почти чёрными из‑за расширенных зрачков. Зрачки плясали, не желая фокусироваться.
— Я не дуюсь, — сухо ответил Сигма, не оборачиваясь и продолжая рассматривать мутное пятно на стекле, которое напоминало очертания какого‑то зверя. — Я устал.
— Ты вечно устал, — Николай усмехнулся, но в голосе проскользнула неожиданная грусть. — А нам ещё жить да жить. Пойдём, покурим на лестнице? Там сейчас никого, все в зале. И окно можно открыть — хоть немного дышать.
Они выскользнули из зала незаметно, как тени, пока одноклассники, уже слегка пьяные от дешёвого шампанского из ларька у Наташи, водили хороводы и пытались перекричать музыку. На лестничной клетке пахло штукатуркой, сыростью и старыми тряпками, которыми уборщица мыла полы. Где‑то на пролёте ниже хлопала дверь, и слышались приглушённые голоса — кто‑то тоже сбежал от официальной части.
Николай достал из внутреннего кармана пиджака мятую, почти раздавленную пачку синего цвета. Пальцы у него дрожали, когда он щёлкал дешёвой китайской зажигалкой с отколотым колёсиком. Он прикурил, затянулся глубоко, почти судорожно, так что щёки втянулись, и выпустил дым в приоткрытое окно, выходящее на пожарную лестницу. Струя дыма смешалась с влажным вечерним воздухом и растворилась.
— Коля, — Сигма впервые за весь день посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, требовательным. — Ты опять был у них?
Гоголь замер. Улыбка, вечная его защитная маска — та самая, что делала его душой компании и всеобщим любимцем, — сползла с лица, как старая краска со стены. На мгновение проступило что‑то другое: усталость, затравленность, страх — такое, что Сигма невольно отшатнулся.
— С чего ты взял? — Николай попытался небрежно стряхнуть пепел, но рука дрогнула, и пепел осыпался ему на ботинок. Он не заметил.
— От тебя пахнет не только сигаретами. И у тебя зрачки широкие, — тихо, но твёрдо сказал Сигма, чувствуя, как внутри закипает злость, поднимается откуда‑то из живота. — Ты обещал, Коль. Ты же мне обещал. На той неделе.