Устал до такой степени, когда уже не чувствуешь ни сожаления, ни злости, только бесконечную, выматывающую пустоту, похожую на гул в голове после долгого концерта. Эта усталость была словно старый, выцветший шрам, который болит не острой болью, а тупой, ноющей, при каждой смене погоды — а питерская погода менялась каждый час.

Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Кожа была сухой, горячей, под глазами — синие круги, которых не скрывали даже бледные утренние лучи, пробивающиеся сквозь грязное окно. Он встал и подошёл к окну, как делал каждое утро уже три года. За окном — типичный питерский двор‑колодец, затянутый серыми тучами, мокрый асфальт, блестящий от только что прошедшего дождя. У припаркованного «Фольксвагена» прогнило крыло, и на него методично, с интервалом в три секунды, капала вода с козырька подъезда. Кап. Кап. Кап.

Сигма повернулся к столу, заваленному учебниками по юриспруденции, конспектами и пустыми пачками из‑под сигарет. Посередине, придавленная тяжёлым томом Гражданского кодекса, лежала развёрнутая карта — «Атлас автодорог России», издание 2007 года. Красная линия маршрута из их родного города в Санкт‑Петербург была аккуратно прочерчена гелевой ручкой — рукой Николая. Он рисовал эту линию за неделю до своего семнадцатилетия, сидя на кухне у Сигмы, помешивая ложечкой растворимый кофе «Нескафе» и напевая что‑то из детских мультфильмов. Тогда они ещё верили, что дороги ведут к свободе.

Он так и не поехал по этой дороге живым.

Воспоминания накатывали волнами, неподвластными воле, как приливы, — то отступая, то разбиваясь о сознание с новой силой. Сигма помнил всё обрывками, как старую киноплёнку, зажёванную в проекторе, с выпавшими кадрами и царапинами.

Помнил запах больницы — смесь хлорки, лекарств и чего‑то сладковато‑гнилостного. Помнил, как мама Гоголя звонила ему тридцать раз за вечер; её голос срывался на крик, а он не брал трубку, потому что они поссорились за день до этого из‑за какой‑то глупости — из‑за того, что Коля опять не пришёл на репетицию. Помнил, как спустя два дня, когда Коля не выходил на связь, он поехал на старый завод за гаражами — туда, где собирались «те самые» люди. Знал, что найдёт его там. Чувствовал кожей.

Помнил чёрный целлофановый пакет, брошенный в углу цеха, среди ржавого железа и битого стекла.

Нет. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги, в ушах зашумело. Он запрещал себе думать о содержимом. Он вытравил эти образы из головы — с помощью долгих лет терапии, на которую не хватило денег, и дешёвого портвейна, которым заливал бессонницу первые полгода. Но запахи и тактильные ощущения не вытравить. Иногда, прикасаясь к чему‑то холодному и мокрому на улице — к мокрым перилам, к стеклу, — его пальцы сводило судорогой. Ему казалось, что на руках снова что‑то липкое, тёплое, неправильное.

Тело Николая нашли частями. Милиция сказала: «долги», «не сошлись в цене» или что‑то вроде того. Труп был расчленён, чтобы легче было вывезти и спрятать. Никого не посадили. Городок маленький, все всё знали, но все молчали — кто из страха, кто из равнодушия. Дело закрыли с формулировкой «несчастный случай на производстве», хотя завод был заброшен уже лет десять, а электричество туда отключили ещё при Ельцине.

Сигма помнил, как плакал на похоронах. Точнее, не плакал, а выл, уткнувшись в плечо своей матери, содрогаясь всем телом, так что его трясло, как в лихорадке. Люди в чёрном стояли вокруг, кто‑то крестился, кто‑то отводил глаза. Гроб был закрытый. Мама Гоголя сидела на стуле белая, как полотно, и не проронила ни слезы — просто смотрела в одну точку, где стена встречалась с потолком.

А потом он уехал. Сбежал в Питер сразу после вручения аттестата, даже не попрощавшись с одноклассниками. Сел в поезд, смотрел, как за окном мелькают полустанки и столбы, и думал, что вместе с городом оставляет и эту боль. Не оставил. Боль приехала с ним, поселилась в съёмной комнате, а потом и в этой студии.

Он поступил на бюджет на юрфак, хотя ни разу не хотел быть юристом. Просто нужно было чем‑то занять голову.