Ты сказал, что всё, что больше не будешь с ними связываться.

— Обещал, — эхом повторил Гоголь. Он смотрел куда‑то мимо Сигмы, в темноту лестничного пролёта. Сделал ещё одну глубокую затяжку, почти докурил сигарету до фильтра и выбросил окурок в окно. Тот упал на ржавый козырёк пожарной лестницы и зашипел от дождя.

— Жизнь — это театр, Сигма. А люди в нём — актёры. Но иногда так хочется сорвать маску… и кожу вместе с ней. Понимаешь? Просто чтобы посмотреть, что там внутри. Вдруг там ничего нет?

Сигма не понимал. Он лишь чувствовал, как внутри него разрастается холодный, липкий комок страха, похожий на тот, что бывает перед экзаменом, только в сотню раз сильнее. Это началось около полугода назад. Николай, всегда бывший душой компании, чересчур эксцентричным, но безобидным мечтателем, рисовавшим странные картины и писавшим стихи в тетрадку, вдруг стал другим. Сначала просто появились странные знакомые у гаражей — взрослые мужчины с тяжёлыми взглядами и золотыми цепями поверх водолазок. Потом — новые слова в его лексиконе, мерзкие, шершавые, как наждак. Потом — пропуски уроков сначала на день, потом на неделю, бегающий взгляд и постоянная дрожь в пальцах.

Однажды Сигма нашёл у него в подъезде, на подоконнике между вторым и третьим этажом, то, чего видеть не должен был: маленький прозрачный пакетик с белым порошком, завязанный узлом. Тогда Николай клялся, что это «не его», что он «просто держал для знакомого», что это случайность. Сигма хотел верить. Он всегда хотел верить Коле, потому что не верить значило признать, что его лучший друг катится в пропасть.

Гоголь резко развернулся и схватил Сигму за плечи. Его длинные, цепкие пальцы с обкусанными до крови ногтями впились в форменный пиджак. Сила в них была неожиданной — худой, казалось бы, парень, а пальцы стальные.

— Не смотри на меня так, — прошептал он с неожиданной злостью, почти с ненавистью. — Ты единственный, кто смотрит на меня не как на клоуна и не как на мусор под ногами. Но твой взгляд… он тяжелее всего. Ты словно пытаешься собрать меня заново из осколков, склеить, как ту вазу, что мы разбили в пятом классе. А я… а я не хочу, чтобы меня чинили. Я хочу разбиться окончательно. Это красиво, понимаешь? Разлететься на миллион кусочков. Чтобы никто не мог собрать.

— Замолчи, — процедил Сигма, с силой отталкивая его. Голос сорвался на хрип. — Ты несёшь чушь. Ты просто запутался. Через месяц экзамены, потом лето. Мы уедем в Питер, как и планировали. Поступим вместе. Забудем этот город, как страшный сон. Ты сам говорил — архитектура, Невский, белые ночи. Помнишь? Ты обещал, что мы будем сидеть на крыше и смотреть на разводные мосты.

Николай отступил на шаг, потом на два. Он стоял в полумраке лестничной клетки, освещённый лишь тусклой лампой без плафона, и улыбался той самой улыбкой, от которой у Сигмы внутри всё переворачивалось. Улыбкой человека, который уже всё для себя решил — тихо, без пафоса, будто выбирал, какую рубашку надеть завтра.

— Конечно, Сигма. Мы уедем. И всё будет хорошо, — сказал он слишком ровно, слишком спокойно. — Ты иди, а я догоню. Мне нужно в туалет.

Сигма смотрел, как он уходит, как его худая фигура тает в темноте коридора. Почему‑то он не побежал за ним. Почему‑то подумал, что если сейчас его догнать и заставить вернуться в зал, то ничего страшного не случится. Он ошибся.

Это был последний раз, когда они говорили о будущем. Последний раз, когда они говорили вообще.

🤩🤩🤩

Наши дни. 2013 год.

Сигма проснулся от того, что в старых ржавых трубах загудела вода. Резкий, утробный звук, похожий на стон, разорвал тишину съёмной квартиры на окраине Питера, в панельной пятиэтажке, где соседи за стеной уже который месяц делали ремонт, а бабка снизу жаловалась на протечки. Ему двадцать два. Он лежал, глядя в белый, покрытый мелкими трещинами потолок, на котором трещины складывались в карту какого‑то несуществующего архипелага.

Телефон на тумбочке завибрировал, заставив его вздрогнуть. На экране высветилось: «Мама». Он сбросил звонок, не глядя.

Он устал.