извините, что пропал на год

Ночная дорога: зумеры против Тони Смита

Посмотрел «Все закончится» (уже есть в онлайне, в прокате — с 8 октября), дебют хоррор-вундеркинда Александра Уллома. Четверо друзей-зумеров садятся в джип «Чероки», ночью выезжают на трассу и оказываются на бесконечной дороге, где вокруг только лес и дальний свет фар. Фильм хороший. Формально он про проблемы зумеров, но благодаря экзистенциальной направленности получается вполне универсальным.

Но помимо очевидных смыслов, есть и другое. Он вступает в явно непреднамеренный эстетический спор между художником-минималистом Тони Смитом и критиком Майклом Фридом. Уверен, что Уллом не знаком ни с тем, ни с другим. Но вот такое бывает в искусстве.

В 1966 году Смит в интервью рассказал о ночной поездке по недостроенной автомагистрали Нью-Джерси. Он описывал её с огромным энтузиазмом, как откровение и «конец искусства»: «Стояла темная ночь, и не было ни фонарей, ни дорожных указателей, ни разметки, ни ограждений, ничего, кроме темного дорожного покрытия, тянущегося через равнину…» Почти как в фильме, и в машине, кстати, их тоже было четверо. После той поездки большая часть живописи показалась Смиту слишком «картинной» (заключенной в раму, зажатой), ничтожной в сравнении с испытанным. «Это невозможно передать, надо это пережить», — и он начал мастерит простые объекты.

Фрид читает эту историю иначе: то, что Смит принял за освобождение (из рамок), на самом деле было подчинением (ха-ха, конечно, можно упрекнуть критика за то, что Смит неверно почувствовал свой же опыт — но тут другое). Дорога, которая без конца надвигается на тебя из темноты, делает тебя не свободным зрителем, а тем, кто помещен в ситуации и кому как бы некуда деться. Такой опыт Фрид называет «театром» и считает его враждебным искусству: хорошая картина не разворачивается во времени, а явлена вся сразу. (Это часть его большого спора минимализма с модернизмом).

Кмк, самое прикольное: фильм Уллома оказывается на стороне Фрида и буквализирует его аргумент. Дорога в прямом смысле удерживает/захватывает героев внутри бесконечной ситуации, из которой некуда деться, даже выйти на обочину в сущности нельзя. Герои, попавшие в ловушку, явно не разделили бы Смитовский восторг.

Как хейтер театра (во всех смыслах), я за Фрида.

Я не люблю ни кулинарный контент, ни тревел-шоу; всё-таки это тот опыт, который предпочтительно проживать самому, а не наблюдать, как кто-то получает (или пытается получать) от жизни удовольствие. Поэтому, когда я пару лет назад увидел в рилсе седого мужика, идущего по Токио с сигаретой, под закадровый монолог об «аутентичном опыте», я подумал: ничего себе, Джеффри Эпштейн творчески прошарен. Но все же это был Энтони Бурден. Затем я узнал, что он покончил с собой, и новые рилсы с ним стали восприниматься с другим интересом, что ли, не знаю. Даже написал по собственной инициативе про него обзорный текст, который начинаю как раз с финала жизни Бурдена. 

https://okko.tv/media/articles/kto-takoi-entoni-burden

А про «Тони» отдельно, наверное, особо нечего сказать, помимо того, что уже написано в рецензии. Приятный фильм, Сесса хорош. В остальном — уже без р.

https://seance.ru/articles/toni-metta-dzhonsona/

Второй год подряд езжу к другу на юга и беру с собой одного автора — Альберто Моравиа. В первый раз наслаждался «Презрением», во второй — «Скукой». Чтение не самое весёлое и расслабляющее, зато вполне созвучно настроению (и, видимо, некоторой романтизации собственного состояния). Друг, когда я в очередной раз прочитал ему отрывок вслух, даже решил, что я притащил с собой «ту же книгу, что и в прошлый раз». В «Скуке» действительно тоже есть сверхрефлексирующий герой — 35-летний художник Дино, который с детства страдает от скуки, но не от бытовой («нечем заняться»), а, скажем, экзистенциальной: когда связь с реальностью поехала, и вещи, концепции, знания перестали быть убедительными — перестали восприниматься как что-то, имеющее отношение к тебе. И вот он стенает, лежит у себя в студии, курит, сидит в барах, иногда заглядывает к матери в палаццо — выказать презрение к деньгам и вернуться в студию с месячным содержанием в кармане. Так продолжается, пока не появляется юная, немногословная и сексуально раскрепощённая Чечилия; с ней он, в общем-то, тоже скучает, но лишь до тех пор, пока она не начинает ускользать от него в объятия другого мужчины. Дальше героя трясет.

Отчасти Моравиа разворачивает буржуазную критику, но о ней я не задумывался, интереснее было сравнивать его описание скуки со своим опытом. Думаю, мы с ним точно сошлись в том, что скука — это своего рода напряжение, которое идеально воплощается, например, в лежании на кровати. Но и напрягаться в таком положении рано или поздно надоедает. Так я утомился лежать на гостевом диване в похмельном отупении и подскочил в Сочинский художественный музей. Пробежавшись по залам с академическими пейзажами и современным китчем, я наткнулся на «Амбассадор» Бориса Тальберга — картина зацепила тем, что фигура лежащего художника дана в ракурсе сверху, почти вертикально, устанавливая необычную оптическую связь со зрителем. Вот художник лежит и скучает уже своей собственной скукой (видимо, скукой человека в заграничной поездке). «Интересное пересечение», — подумал я. И тут же, вглядевшись в его лицо и позу, будто услышал: «А хули ты-то скучаешь? Иди поплавай». Я и пошел.

Не ходите в кинотеатры смотреть «Кодекс Данте» Джулиана Шнабеля. Смотрите фильм дома (в онлайне давно вышел). Зрители передают, что прокатчики (видимо, им и цензуры мало) изуродовали картину — сократили хронометраж на 49 минут, перевели чёрно-белую линию в цвет и бог знает что ещё натворили, вероятно, в дубляже панчей добавили. Зачем? Бабла хочется заработать — будут лепетать: «а как ещё заманивать зрителя, мы же должны выживать». Так покупайте фильмы других режиссеров, более удобных, понятных. Есть даже что-то издевательское в том, что вандализм произошёл именно над картиной, посвящённой созданию произведения искусства и, в широком смысле, самому искусству. Да и как, с коммерческой точки зрения, это вообще поможет? Растерянный зритель — лучше, чем обманутый.

https://okko.tv/media/reviews/recenziya-na-film-kodeks-dante-s-oskarom-ajzekom

Фильм же хороший, с флексом. (Есть разгон про Шнабеля-художника — в том числе о том, как из его художественной практики выросло это чудо)

Если вы все еще сомневаетесь, стоит ли сегодня отжиматься.

(Зимой написал текст в честь 50-летия фильма, штырило тогда нормально, перечитывать не берусь — но вдруг есть смельчаки)

В рассказе «Антилидер» из раннего сборника Владимира Маканина появляется герой-кинокритик. Редко их встретишь в прозе. Помню, что главный герой-кинокритик есть в романе британца Джонатана Коу «Дом сна», эпизодически кто-то подобный мелькает и в «Дне саранчи» Уэста. В русской литературе даже не знаю.

Так вот, любопытный кинокритик Панов у Маканина (к слову, это моё первое знакомство с писателем — хотя тематически не уверен, что он «мой» автор, сама же литература первоклассная; возьмусь за «Андеграунд»). Он показан не столько как эксперт по кино, сколько как знаток человеческих душ. К нему в гости, попить кофе в постели, бегает героиня Шурочка — жена слесаря, того самого антилидера из названия рассказа. Заглядывает она к интеллегенту из нехватки эстетических впечатлений в жизни («Панов со вкусом говорил и одевался: замшевый пиджак, вельветовые брюки»), а еще за советом насчет мужа: ее увалень, хоть и послушен в быту, в компаниях под водкой подраться любил — грудь ему от злости сдавливало, когда кто-то проявлялся ярче положенного, пролетарски-приемлемого.

Панов же встречался с ней не ради разговора (такие люди, как Шурочка, умеют лепетать только о житейских проблемах), а чтобы «душой отдохнуть», проще говоря, полюбоваться. Но если уж она доставала кинокритика жалобами на мужа, он говорил прямо и проницательно, видимо, освоив мастерство кратких рецензий: «Он же дегенерат у тебя. Сдай его в психушку».

Подумал, что сегодня подобная зеркальность двух типов людей рассыпается. Современный кинокритик — далеко не Панов. Он — современный кинокритик — скорее пролетарий, как, к слову, я и писал в одном из постов. Даже генеалогия конкретная есть: вспомнился киноблогер, бравировавший тем, что таскал на складе толчки (или типа) и, забив на книги и подготовку, успешно залетел в индустрию. Глядишь, скоро Шурочкам не к кому будет бегать на кофе.

Издательство Pollen выпустило переводной бэнгер 2026 года (оригинал — 1996) — «Пурпурную Америку» Рика Муди. Муди держался у меня где-то на периферии любопытных авторов со времен просмотра «Ледяного шторма» Энга Ли, экранизации второго романа Рика, но читать не брался, так как в России его проза не переводилась (только лаконичный рассказ «Два нуля»), хотя странно — на родине он стоит в одном ряду с самыми хайповыми авторами 90-х — ДФУ, Франзеном, Делилло. (Забавно, что Джеффри Евгенидис из тусовки Муди у нас прижился лучше, может, из-за «Девственниц-самоубийц»). Фиксацию на «Пурпурной Америке» я же словил после того, как увидел, что его роман сравнивают с Джоном Чивером (любимым американцем на ряду с Карвером); сравнение не беспочвенное: оба завязавшие алкоголики, пишущие про пьянствующих мужиков из среднего класса в пригороде. Ну вот как бы и все. Впрочем, к такому сравнению я отнесся скептически сразу же; понятно, что Муди банально современнее (разница в полвека) — вырос в эпоху, когда конструкции постмодернизма начали ржаветь и распадаться, а он был одним из тех, кто как раз выдергивал несущие опоры (или — приваривал собственные заплатки).

Роман начинается так: «Кому ведомы складки и тонкости тела родной матери, тот никогда не умрет». Затем следует пятистраничное второе предложение — описание того, как Декстер «Хекс» Рэйтлифф, тридцатилетний заикающийся рохля и алкоголик, намыливает мать ароматическим мылом «Вулворт», парализованную из-за агрессивного рассеянного склероза. Действие «Пурпурной Америки» разворачивается в течение суток, начавшихся с новости о том, что отчим Хекса бросил жену и ушел из дома. Подло или нет, но он оставил лишь записку, (тайно) эвакуировав тело позднесреднего возраста из дома, где он устал за двадцать лет ухаживать за парализованной. И вот на упомянутого нерадивого Хекса сваливается задача по уходу за матерью, которая, впрочем, хочет уже просто умереть.

Короче, роман — великий. Читать увлекательно, это не полиэстеровый Пинчон или безумный Гэддис. Мощные и стилизованные языковые потоки чередуются внятной человеческой речью (в случае Хекса — заиканием) и действием, насыщенным гротеском и происшествиями (в том числе региональными — протечка на АЭС). «Пурпурная Америка» ещё и смешная, я аж подавился на сцене, где Хекс предлагает подружке связать её во время секса, то есть обездвижить. Отдельно восхитился кристально точным описание тревожных загонов, помутнений на второй день пьянства (так бы на сеансах с психотерапевтом изъясняться).

В общем, перед нами пурпурное (читай: витиеватое) описание одной разваливающейся семьи с Среднего Запада, родины бургеров и неудачников.

«Получеловек» Ричарда Гэдда оказался лучше «Олененка» — напомню, портрета современного слизня-британца-стендапера-пережившегонасилие. В новом сериале есть два брата: затравленный хлюпик как бы с развитым эмоциональным интеллектом (он, конечно, любит сай-фай и Индиану Джонса) и харизматичный крепыш с бритыми висками, успевший отсидеть к двадцати. Между ними разворачивается сложная, химическая динамика на протяжении сорока лет. Все обсуждают сериал через пресловутую токсичную маскулинность, воплощением которой стал герой Гэдда (с бритыми висками), но он, на мой взгляд, самая предсказуемая и поверхностная часть. Интереснее — герой Джейми Белла, который сорок лет мучительно ненавидит себя из-за своей ориентации. Причём даже в 2010-х, когда гейство стало там мейнстримом, он продолжает сопротивляться. И говорит, что от всеобщего принятия ему стало только хуже и гаже. Полушуткой подумал, что примерно так же работало подростковое отношение к музыке. Недавно смотрели с другом клипы Slowdive, и он спросил, давно ли я их слушаю. «Со школы, как только догнал, что Radiohead это попса, и перешел на шугейз».

Завтра вечером в «Зотове» представлю хайповый «полутон» (билеты тут). Бывший ютубер Иан Туасон как бы пугает саунд-дизайном, но я вообще не уверен, что звук в жизни — пускай даже неопределенный — способен вгонять в страх. Скорее действовать на нервы. Недавно несколько ночей подряд скакал по комнате, прислушиваясь к стенам, чтобы установить источник дребезжания, словно вызванного гулкой дискотекой соседей (но у них было тихо). Так и не понял, была ли это галлюцинация. Но, наверное, так начинают сходить с ума.

Подробнее о фильме: https://kinotv.ru/read/retsenzii/poluton-audiodorozhka-v-drugoy-mir/

Триеру — 70. Расспросил коллег и интересующихся о любимых фильмах режиссёра (эх, только сейчас вспомнил, что Ксения Анатольевна тоже большой ценитель — надо было добраться и до неё).

Я выбрал «Нимфоманку», но кажется ни слова не написал про сам фильм; за меня это прекрасно сделала литкритик Татьяна Трубина. Понравилось, как Антон Секисов вспомнил «Антихриста» через комаров и лужи. Ну и Карина с Юрием Сапрыкиным — о том, как замечательно состарилась «Меланхолия».

https://okko.tv/media/articles/kinokritiki-pisateli-i-zhurnalisty-o-lyubimyh-filmah-larsa-fon-triera

В критическом эссе Кейтлин Эндрюс, левая американка, разбирая миф об «артистическом темпераменте», написала, что такие плохие люди, как Винсент Галло, будут существовать всегда, но мы сами решаем, сколько наших денег пойдёт на финансирование его нетерпимости.

Как славно, что мы сейчас экономически изолированы — и ни одна копейка не перепадёт Галло. А вот статью в честь его 65-летия написать можно (да, «Баффало 66» и «Бурый кролик» — хорошие фильмы, может, слишком man moment, но тут уже кому как).

https://okko.tv/media/articles/kto-takoi-vinsent-gallo

В Москве стартовал Нон/Фикшн, а вместе с ним мой однодневный лайфстайл-блог. Перед ярмаркой забежал к психотерапевту (5 000) и с чистой душой отправился за современной литературой. За вход в будни отдал 700 (мог бесплатно, но блогерить по полной не хочется). Первым делом взял «Отца Сережу» Марины Чуфистовой (912) — про молодого священника, сосланного в убогий приход с чеховской тоской в воздухе. Потом порекомендовали шведа Юнаса Хассена Кемири «Монтикор. Молчание тигра» (950) из лонг-листа Ясной поляны; тут по сюжету писатель получает заказ на автобиографию загадочного человека — пока не представляю, чего ждать; надеюсь на вайбы тихой грусти. Как вдруг нечистая сила понесла к стенду Ад Маргинем. Искал современное итальянское, но наткнулся на «Комо» Срджана Валяревича (550), в котором серб бежит из Белграда 90-х на север Италии и славно проводит время с местной богемой (уверен, что зайдет).

Ну и по блату достался новый Илья Мамаев-Найлз — «Только дальний свет фар». Говорят, хит продаж у NoAge. Я его уже прочитал. С неймингом у Ильи всё хорошо — дебют назывался «Год порно», тут тоже поймали меня на крючок. История путешествия парочки по югу России в целом увлекательная, но словно написанная по кликбейтным новостным заголовкам; автофикциональный жанр дается ему лучше.

Еще заметил, что уже практически больше года не читаю нон-фикшн. Конкретной причины нет, наверное, просто не хочется получать информацию и знание.

А тут смотрите лучший обзор всех новинок, поможет не потеряться на ярмарке.

Абьюз в ГДР

За последнее время я прочитал два романа о любви — «Письмовник» Михаила Шишкина и «Кайрос» немки Дженни Эрпенбек. Получилась необычная пара: первый посвящен возвышенно-трагической стороне чувства, где переписка двух влюбленных ломает временные барьеры; второй — низменной, перверсивной и болезненной. Про Шишкина вы уж сами — величайший современный роман. А вот на лауреата Международного Букера 2024 года, Эрпенбек, в рунете рецензий почти нет….

В «Кайросе» начинается все мило и кинематографично. Восточный Берлин, 1986 год. Студентка Катарина и 53-летний писатель Ханс случайно сталкиваются в автобусе. Эрпенбек передаёт этот «благоприятный момент» (кайрос) через монтажную, почти телеграфную последовательность:

Он тоже вышел из автобуса и принялся ждать.
И тут он увидел ее во второй раз.
И он посмотрел на нее.
Она увидела, что он улыбается, и тоже улыбнулась.

Вот и влюблённость. Кафе, рестораны, тайные встречи и переписка. Женатый Ханс выдвигает условия — Катарина соглашается. Интеллектуал учит юную очаровашку пить вино, прививает литературный вкус, ставит классическую музыку (её в романе много; поскольку я её не слушаю, некоторые смыслы прошли мимо). Постепенно его доминириование приобретает все более садистские и манипулятивные формы. Там у них жесткая, скачущая динамика; смелые назовут это эстетикой надрыва.

Созависимость героев выражена в тексте буквально. Равноправные голоса Ханса и Катарины чередуются, сплетаются, местами как бы наслаиваются друг на друга. Хороший прием. И да, 1986 год. Через три года падет Берлинская стена. Эрпенбек, уроженка ГДР, привязывает эту (анти)романтическую историю к политическому хронотопу. Разве любовь — не вера в проект счастливого будущего? А репрессии и последующий коллективный стыд не напоминают стадии токсичных (простите) отношений?

При этом взгляд Эрпенбек на соцпрошлое меня порадовал. Никакой шпионской чуши, штази и прочего поп-культурного мыла. Она защищает право восточных немцев на ностальгию и на ощущение себя жертвами принудительного объединения; тех, кто ринулся на Запад за «приветственными деньгами», называет устами героини предателями своей страны. Всё так. Говорят, что в Германии роман вызвал неоднозначную реакцию.