Прочитал “Ошибку инженера Алексеева” советского писателя Александра Полещука (1961). Читалось вполне. Полещук словом владеет, нарративную канву выстраивать умеет, за точностью слова следит и старается избегать воды. А вот “Сиреневый кристалл” Меерова (1965) я читать не смог – как будто пластилин жуешь: масса есть, но продукт к употреблению не годен.

Но Стругацкие, конечно, далеко впереди.

Взять Полещука. Неужели писатель не видит, не чувствует, что некоторые эпизоды (в частности, марксистско-ленинская лекция) вредят повествованию? Они выбиваются из стиля, из интонации, из смыслового ряда, в конце концов. Это же заметно.

Советские писатели вставляли пропаганду: кто по убеждению, кто из-за конформизма; но почему так топорно? Тоньше надо, тоньше! А лучше вообще не. История отдельно, пропаганда отдельно.

В остальном “Ошибка…” – довольно типичная для того времени производственная твердая НФ.

При этом, надо сказать, “Черное облако” Фреда Хойла (1957), появившееся в те же годы, написано хуже. Оно – сплошная лекция, часто цикличная, жеваная много раз, без драматургии и какого-либо художественного повествования. У Полещука тоже встречаются инфодампы, но не столь откровенные, не такие искусственные. Есть хотя бы ощущение правдоподобности, и персонажи чуть-чуть более настоящие.

Проблема научной фантастики вовсе не в том, что “идея стоит раньше литературы”. Стругацким и идею удавалось показать, и литературой не жертвовать; более того, именно литературность и делала идею убедительной, выпуклой, осязаемой. Они понимали: идея сама по себе – ничто. Важно, как она воплощена. И они были правы.

Есть и еще одно важное отличие. “Сиреневый кристалл” Меерова и “Ошибка инженера Алексеева” Полещука используют нарративный подход, при котором читатель существует и присутствует при рассказе. Текст не является нейтральным окном в некое пространство, а берет читателя за грудки и начинает вещать.

Например, в “Ошибке…” мы видим события глазами безымянного протагониста. Казалось бы, прямого обращения к читателю нет. Его же нет, дорогой читатель? Но есть слова-маркеры, которые задают характерную интонацию (“дело в том, что…”, “таково было оно…” и пр.). И оно (обращение) все равно как бы есть. Назовем такого читателя не повествовательно адресуемым, а стилистически адресуемым.

“Сиреневый кристалл” – вообще мемуары, и потому Мееров позволяет герою прямо обращаться к читателю. С одной стороны – оправдано, с другой – везде нужны слова-рамки, которые нам тоже приходится читать и воспринимать.

Бывает и еще одна форма этого подхода: прямых обращений к читателю нет, но текст все разжевывает, как если бы читатель был, и был он малообразован. Писатель стоит к вам спиной и вещает, зная, что вы рядом и слушаете. Так – у Хойла. “Черное облако” – по сути не роман, а лекция, причем для студента несмышленого, что еще хуже.

Этот нарративный подход очень древний, его не только использовали самые первые фантасты (Уэллс в “Человеке-невидимке”, например), но и вообще многие писатели и сказители прошлого.

Новая литературная школа, начавшись где-то в 19 веке, пришла к мысли, что если устранить явного читателя-слушателя, если не ломать четвертую стену, погружение будет глубже. Историю теперь можно прожить, а не только прослушать. При этом возрастают требования к литературности; плохо написанная история погружать не будет. Нужна дисциплина.

Стругацкие, Лем, Ефремов – они все это понимали. Расшаркиваний перед читателем нет; освобожденный словесный ресурс идет на детали, характеры, ситуации. Появляется больше художественного пространства для драматургии. Текст, подразумевая, что у него будет какой-то читатель, тем не менее говорит не с ним, а с вечностью. Возникают новые слои, возникает свобода интерпретации. Обычный читатель, вообще говоря, об этом не задумывается: ну текст и текст. “Интересный” или “не оч.” А на длинной дистанции разница огромна, и потому Стругацких мы читаем, а Полещука и Меерова – почти нет.