Серебристые катышки

Переволновалась

Настя 🐇

«Я полагаю, что человеческое сознание — огромная ошибка эволюции. Мы стали копаться в себе, и часть природы оказалась от неё изолирована. Мы — создания, которых, по законам природы, быть не должно... Мы — существа, поглощенные иллюзией индивидуальности, этим придатком сенсорного опыта и чувств. Мы запрограммированы, что каждый человек — это личность. Но на самом деле мы никто... Лучшее, что мы можем сделать, как биологический вид, — противостоять программированию. Отказаться от размножения. Взяться за руки и вымереть. Однажды, в полночь, дружно, по-братски отказаться жить».

Мальчик лет трёх с папой спускаются в метро:

— Папа, напомни мне, в метро я не должен превращаться в робота?
— Не должен.
— И говорить некоторые слова?
— Какие слова?
— О том, что я превращаюсь в робота.

Во мне, если честно, такая огромная невероятная куча всего, что я не очень понимаю, как со всем этим вообще быть. И то, как я в конечном счете бываю, может, и есть то самое единственно возможное для меня состояние, и другого быть не может, но ведь все время кажется: может. Как же это объяснить? Я иногда так тороплюсь всё сказать, потому что заранее знаю, что и это далеко не всё. Это же вообще какая-то маленькая совсем частичка, то, что сумело просочиться, но точно не всё! Это, я не знаю, просто невероятно странно полагать, что внешнее проявление — и есть уже сформированное представление о целом объёме личности (тут другое слово какое-то должно быть, типа «существования, взятого в такие-то рамки»). Я просто ну столько раз в жизни слышала про свое «каменное», «угрюмое», «недовольное» лицо, а параллельно «ты слишком много думаешь», «не надо быть такой эмоциональной», «тут твои психи ни к чему», что прямо даже удивительно, как одно сосуществует с другим. Одну фразу запомнила, наверное, навсегда: «больше работай, меньше рефлексируй». А, ну бля, так не выйдет. Такой опции в настройках просто нет 😃 Это буквально то, что я не могу отменить никаким усилием.
Это и не хорошо, и не плохо, но и не никак, это просто то, что дано, и я не знаю, что сделало меня такой и где была отправная точка.

песня земфиры «во мне»

При этом как человек, работающий в издательстве, я отлично понимаю и авторов, и издателей. (Мне вообще жалко всех, такая политическая ориентация.) Издателю помимо всего прочего нужно быть психологом, ну или хотя бы понимать, что имеет дело с чужими ожиданиями, страхами, вожделениями и в принципе эмоциями. Ну правда, это не какой-то там особо развитый эмоциональный интеллект, а способность почувствовать себя на месте другого человека — восторженного, мятущегося, неуверенного, желающего, расстраивающегося, для которого реальность не совпала с ожиданием, который вообще не так представлял себе обложку, у которого нет ещё навыка выдерживать критику (особенно если она неконструктивная, а так, «проходил мимо и вывалил»). Наверное, «творческие люди» (ниче не буду говорить по поводу интерпретаций термина и его уместности, упрощу здесь) могут быть сложны в общении (как будто любые другие обязательно просты), могут бесить, выматывать, оставлять тебя в недоумении «а че это такое вообще было», но одновременно способны делать жизнь ещё кого-нибудь более выносимой, волшебной и осязаемой, что ли.
Жалко всех, это мое постоянное убеждение.

Иногда, правда, не остается сил на понимание, особенно когда втайне надеешься, что щас кто-то возьмёт да поймёт тебя. Но это тоже не навсегда, как-то ведь все продолжается.

Прочитала пост писателя о том, как ощущается быть писателем. К тому же издающимся. Очень понимаю. Эмоций много, представлений не меньше, голова какое-то время занята ожиданием всего на свете: тиража, отзывов, включения в какой-то контекст… Одновременно что-то во мне уже немного потухло по поводу предстоящего выхода 200 моих экземпляров, и я даже не могу сформулировать, какие могут быть ожидания с моей стороны. Как-то я по-дурацки (или нет, просто внутренне так переживается) устроена, что я сначала чего-то страстно и невыносимо хочу, но когда понимаю, что сейчас это невозможно, то потом ещё какое-то время неуправляемо хочу и извожу себя (и других, простите) своим мечтанием, а потом смиряюсь и ничего уже не чувствую. Наверное, после эпопеи с Лицеем и обстоятельствами, при которых я узнала об этой грядущей книге, стихи перестали ощущаться как что-то, сделанное мной. Они давно существуют отдельно, у меня нет доступа к прежним состояниям, из которых они могли быть прочувствованы так же, как тогда, и… И я не знаю. Надеюсь, это не читается как неблагодарность или капризы, но как будто есть потребность в новом поиске и способе проживать ощущения, не заталкивая их по привычке глубоко вовнутрь. То есть дело в каком-то зазоре, пусть даже минимальном, между тем, как все это черт побери ощущается в разные периоды.

Но есть и хорошие новости! На крыльце «Пятерочки» один «пацанчик» явно наезжает на другого. Ну, разборки, думаю, надо держаться подальше. Разговор такой на повышенных тонах, первый хватает за куртку второго, что-то ему эмоционально втолковывает. Как вдруг до меня доносится:

«Да хоть в три, хоть в пять ночи, ты охуел, что ли, звони, приеду, ты что, мужик, я тебе не друг разве?»

Кино.

Я реально не припоминаю времён, когда бы у каждого второго моего знакомого (ну, это навскидку, возможно, я забыла посчитать первых) не было денег совсем. Это при наличии работы ещё. Безработным в принципе мое уважение.
(«А что случилось?»)

Или как процитировала Алла какой-то советский фильм: «Если сегодня ещё кто-нибудь родится или умрет, я останусь без обеда».

Происходит игра во взрослых людей. Получила зарплату. Сверилась с заметкой, где расписаны все обязательные расходы. С английским это примерно 90% аванса, без него — грустно. Ладно, за него можно заплатить с премии (наивная, все еще верю в лёгкие деньги). Кошку в ветеринарке приняли бесплатно (видимо, из чувства сострадания; с порога воскликнули «наши калицивирозники пришли» и дернули полувыпавший зуб). Но кошка настолько красивущая, что и без зубов будет королевой, так мне кажется. Собрала все самые выгодные предложения на фармрынке (поездила по аптекам то есть). Сдала в печать книжку ещё одного знакомого с фб автора — мир русскоязычной прозы действительно узок.
Под утро приснилось, как кто-то берет с полки книгу Марты Кетро; не уверена, что читала ее раньше, но вот выпал случай (реально, увидела на полке буккроссинга). Во всем этом взрослом мире меня радует кофе на вынос, книжки (по возможности бесплатные) и кошечки (с зубами или без).

Я думаю, начало осени — это такое время, когда со всем не до конца ясным надо либо кончать, либо переводить его в качественно другую форму. Я думаю, это всё из-за осеннего света — в сентябре и ещё в октябре который; который дальше — будет другой. Он очень ясный и очищенный, этот свет, нет в нём никакого летнего марева, ни весеннего мерцания, и он требует смотреть честно. Требует определиться и найти для всего другие слова. Они должны быть другими, потому что всё начинается по-другому. Либо должно исчезнуть. Невозможно не быть честным с собою осенью. Не то чтобы летом ты себе врал, но с летом мог ты не объясняться, и весне не объяснять, они ничего такого не требуют. А осень — да. Осени от нас нужно названного и простого, даже если и сложного. И нам самим это нужно. Нам нужен покой, тёплая постель и спокойные нервные окончания — не будоражащие, а длинные и глубокие, крепкие. Осени нужен хороший сон, который можно рассказать на дачной веранде, не проверяя бесконечно телефон, а глядя на то, как падают и начинают подгнивать на земле яблоки. Их можно собрать и испечь с яблоками пирог. Даже если никто есть не станет. Осени нужна форма. А форме — новое ясное слово. Осенью нужно говорить. Ясно и искренне.

Я думаю, это всё из-за света.

Снилось сегодня, как исчез свет. Прямо взял посреди ночи, пока все спали, и закончился. В лампочках, светодиодах, холодильниках, окнах домов, магазинов и предприятий. Уцелели только редкие уличные фонари, и то весьма приблизительно. Просыпаюсь во сне — будильник не прозвонил, вокруг темнота такая, будто конец времён настал. Ни одного желтого или белого окошка напротив, ни одного нигде, на много километров вперёд. Среди людей паника, власти ничего не объясняют, догадки множатся. Опытным путём выясняется, что нельзя открывать окна — впускать вещество темноты внутрь. Я в один момент разучиваюсь закрывать их, только выламываю крепления, они падают вниз, в снег, который нисколько не разбавляет черноты. При этом выходить наружу, по слухам, тоже нельзя. То и дело в сломанное окно пытаются выбраться кошки, я затаскиваю их обратно, они снова пытаются вылезти, я снова затаскиваю… Так проходит день, интернет работает с перебоями, удаётся лишь написать и отправить «вот теперь это настоящий конец», но, увы, не в тот чат, куда планировала. Аватарки участников едва различимы, я пытаюсь найти нужные, пишу снова. Жизнь в городе поставлена на паузу, кто-то чинит окна, кто-то замер в ожидании. Спустя сутки свет внезапно возвращается — понемногу, как будто не очень уверенно. Ярче начинают светить уличные фонари, кое-где уже мерцают окна жилых домов. Никто не говорит, что произошло, но все понимают, что жизнь потекла по-новому.

Обрывки речи автора:

«Такая ностальгия мне в сердце опрокинулась».