Forwarded from Рябчики въ сметанѣ
«У насъ тетеревъ, рябчикъ, дупель, вальдшнепъ, куропатка, а у нихъ—кайль да кайль!»
— Мнѣ,—доложилъ въ свою очередь Сергѣй Ѳедорычъ:—какъ я за границу отправлялся, губернаторъ говорилъ: „счастливецъ ты, Сергѣй Ѳедорычъ, будешь тюрбо̀ ѣсть!“ А я ему: это еще, говорю, ваше превосходительство, бабушка на-двое сказала, кто счастливѣе: тотъ-ли, который тюрбо̀ будетъ ѣсть, или тотъ, у кого подъ руками и осетринка, и стерлядка, и севрюжка—словомъ, все.
— Да, надъ этимъ еще задумаешься!—отозвался Павелъ Матвѣичъ и утеръ ладонью носъ.
— Съ однимъ тюрбо̀—хоть онъ растюрбо̀ будь—далеко тоже не уѣдешь!—согласился и Василій Иванычъ.
— Вотъ въ Ниццѣ и много рыбы, да чорта ли въ ней!
— То-ли дѣло наша стерлядь!
— Одна ли стерлядь! вы возьмите: судакъ! вѣдь это—какая рыба! куда хотите, туда и поверните! и а ля-рюссъ, и съ провансаломъ, и съ кисленькимъ соусомъ—всяко!
— А молодые судачки—на жаркое!
— Вотъ это—такъ рыба! настоящая рыба!
— Осетрина, бѣлужина, севрюжка, бѣлорыбица, сазанъ, налимъ!
— А лещъ-то! лещъ! тёшку леща зажарить да съ кашей!
— Ну, я вамъ скажу, ежели линя тоже приготовить! хоть и невидная, деревенская это рыба, а ежели подъ краснымъ соусомъ приготовить да лучку подпустить!
— А про лососину-то и забыли!
— Ну, лососина пожалуй и у нихъ есть. У насъ въ Баденъ-Баденѣ...
— Что̀ въ Баденъ-Баденѣ! Бывалъ я въ Баденъ-Баденѣ! Форель—только и свѣту въ окнѣ! Ну, еще лососина, пожалуй... кусочекъ съ горошину подадутъ... Нѣтъ, вы про сига нашего вспомните! нѣтъ нашего сига! нигдѣ нашего сига нѣтъ! [...]
— Ѣлъ я ихъ пресловутую буйль-абессъ,—говоритъ таинственно Павелъ Матвѣичъ:—это у нихъ вмѣсто нашей ухи!
— Ну ужъ! куда ужъ!
— У насъ уху-то подадутъ—а?! Со стерлядью да съ налимьями печенками... зо-ло-та-а-я! Да растегаи къ ней...
— Что̀ ужъ!
— У меня коли уху готовятъ: сперва изъ мелкихъ стерлядей бульонъ сдѣлаютъ, да луку головку туда бросятъ, потомъ сквозь чистое полотенце процѣдятъ, да въ этомъ-то бульонѣ ужъ и варятъ настоящую стерлядь! Такъ она такъ на зубахъ и брызжетъ!
— Что̀ ужъ!
— А то буйль-абессъ! А они даже и ее только по праздникамъ ѣдятъ—диковина! [...]
— Ну, положимъ, пулярки у нихъ все-таки еще бываютъ! А вотъ вы мнѣ что̀ скажите: гдѣ у нихъ наша дичь?
При этомъ вопросѣ собесѣдники сначала изумленно переглядываются, потомъ безнадежно махаютъ руками.
— Нашъ рябчикъ, нашъ тетеревъ, нашъ дупель—гдѣ они? [...]
— Тетерева-то, коли въ кастрюлькѣ да на чухонскомъ маслѣ зажарить,—спѣшитъ Павелъ Матвѣичъ перемѣнить разговоръ:—да подрумянить... да чтобы онъ въ кастрюлькѣ-то хорошенько вздохнулъ... вѣдь это—что̀ жъ!
— Да коли онъ не лежалый, да ароматъ этотъ въ немъ... вѣдь это—что̀!
— А рябчика-то на вертелѣ... да перчикомъ, да перчикомъ... бочка̀-то, бочка̀!
— У насъ тетеревъ, рябчикъ, дупель, вальдшнепъ, куропатка, а у нихъ—кайль да кайль!
— А по нашему кайль-то—перепелка!
— У насъ дроздъ, а по ихнему—гривъ. Думаешь, и Богъ знаетъ что̀ подаютъ—анъ дроздъ простой!
— Ну, есть у нихъ и пердро̀. Это вѣдь тоже недурно, особливо коли ежели...
— А вы попробуйте-ка каждый день зарядить пердро̀ да пердро̀, такъ оно у васъ, батюшка, въ горлѣ застрянетъ! Нѣтъ, у насъ—какъ можно! сегодня рябчикъ, завтра тетеревъ, послѣзавтра пожалуй пердро̀... Господи, а поросенокъ! объ поросеночкѣ-то и позабыли!
И всѣ вдругъ засмѣялись, но такъ любовно, какъ будто блуднаго сына обрѣли.
— Поросенка за границей днемъ съ огнемъ не отыщешь!—съ знаніемъ дѣла заявилъ Сергѣй Ѳедорычъ.
— Поросеночка до молочненькаго, да ежели съ недѣлю еще сливочками подкормить... Это—что̀ же такое!
— Кожица-то у него, ежели онъ жареный... заслушаешься, какъ она на зубахъ-то хруститъ!
— А я, признаться, больше люблю варенаго... да тепленькаго, да чтобъ сметанки съ хрѣнкомъ...
— Въ англійскомъ клубѣ, въ Москвѣ, въ прежнія времена поваръ былъ... ахъ, хорошо, бестія, поросятъ подавать умѣлъ!
Опять пауза; всѣ трое смотрятъ въ землю, словно подавленные воспоминаніями. Наконецъ Павелъ Матвѣичъ восклицаетъ:
— Ахъ, заграница! заграница!
Салтыковъ М. Е. (Н. Щедринъ). Благонамѣренныя рѣчи (1872—1876 гг.).
