В этом отношении особенно заметным было влияние Людвига Витгенштейна(Не Эпштейна или Эйнштейна!) и его "Логико-философского трактата". При этом самого Витгенштейна было бы неправильно просто записывать в логические позитивисты: его влияние на Венский кружок действительно было огромным, но отношения между его взглядами и программой кружка были значительно сложнее.

Но тут обнаружилась одна неприятность. И довольно существенная.

Если потребовать, чтобы всякое осмысленное научное высказывание можно было непосредственно проверить опытом, под удар попадёт значительная часть самой науки.

Возьмём, например:"Все тела падают под действием гравитации".
Невозможно проверить это буквально для каждого существующего тела, не говоря уже о тех, которые появятся в будущем.

Можно получить огромное количество подтверждающих наблюдений, но полного перебора всех возможных случаев у нас всё равно не будет.

Есть и другая трудность. Наука постоянно работает с понятиями, которые не сводятся к непосредственному наблюдению. Поэтому слишком строгий вариант верификационного критерия быстро начинает создавать проблемы уже там, где, казалось бы, всё должно быть в порядке.

Логические позитивисты это прекрасно заметили и начали постепенно пересматривать первоначальные формулировки. Речь всё чаще шла уже не о непосредственной проверке каждого высказывания, а о возможности его эмпирического подтверждения или принципиальной проверяемости.

И что с этим стало?

Логический позитивизм не исчез за один день.

Его представители продолжали спорить между собой, менять собственные позиции, уточнять прежние формулировки и отвечать на критику. В конечном итоге первоначальная программа перестала существовать как единое направление, однако её влияние оказалось значительно долговечнее самого движения.

Одним из наиболее известных критиков стал Карл Поппер, который сделал акцент уже не на подтверждаемости, а на фальсифицируемости научных теорий.

Проще говоря, хорошая научная теория должна допускать возможность такого наблюдения или эксперимента, который способен показать её ошибочность.

Это уже несколько иной подход, но он возник в том же большом споре о том, чем научное знание отличается от всего остального.

Позднее философия науки пошла ещё дальше. Однако вопросы, поставленные логическими позитивистами, никуда не исчезли.

Что именно делает высказывание осмысленным?

Как связаны язык и реальность?

Где проходит граница между научным утверждением и чем-либо, что только выглядит подобным?

На эти вопросы, разумеется, до сих пор нет одного ответа, который устроил бы всех. Было бы даже несколько подозрительно, если бы такой ответ внезапно нашёлся.

Несколько слов под конец

Пожалуй, больше всего меня в этой философии интересует сама попытка поставить довольно простой вопрос: "А что именно ты сейчас утверждаешь и откуда ты знаешь, что это имеет смысл?"

В некотором роде это весьма полезная привычка.

Люди любят спорить о вещах, которые сами толком не определили. Ещё больше они любят использовать одни и те же слова, вкладывая в них совершенно разное содержание.

А потом удивляться, почему спор длится несколько часов и ни к чему не приводит.

Впрочем, логические позитивисты тоже не смогли решить все философские трудности. Их собственные критерии пришлось пересматривать, а некоторые первоначальные требования оказались слишком строгими даже для науки.

Но, пожалуй, в этом и заключается определённая прелесть философии.

Можно потратить несколько десятилетий на попытку избавиться от бессмысленных вопросов, а в итоге получить ещё несколько сотен новых.

Люди, как я уже успел заметить, весьма изобретательны.