И ещё про психиатрический редукционизм
В продолжение
ранее обсуждаемой темы. Помимо уже затронутого игнорирования (и сознательного, и неосознаваемого) социальных проблем, психиатрический редукционизм чреват другим менее очевидным негативным последствием.
Пси-медикализация и распространение терапевтического дискурса сейчас привели к ситуации, когда буквально каждая особенность поведения или эмоционального реагирования, считающаяся в обществе конвенционально “ненормальной”, может и даже должна быть истолкована как патология. В лучшем случае такая “патология” обязана стать запросом для работы с психологом, в худшем - она сразу трансформируется в симптом какого-либо расстройства. Получается очень удобная и простая точка зрения на любой аспект функционирования человеческой психики. На свалку истории отправляются грубость и упрямство, нетерпеливость и медлительность, замкнутость и меланхоличность. Теперь каждая порицаемая в обществе характеристика при желании легко трамбуется в рамки психиатрического диагноза.
Часто можно услышать мнение, что такое редукционистское трактование эмоционально-поведенческих особенностей воспринимается людьми положительно и даже спасительно: “Это не я дефектный и неправильный, а просто у меня есть РАС/СДВГ/ПРЛ/и т.д.”. Ловушка в том, что уже почти никто не задумывается: кем, почему и на каком основании нам было внушено, что любое критикуемое пси-дискурсом отражение человеческой натуры всегда и без исключений свидетельствует о наличии какой-либо дефектности, неправильности? Психиатрический редукционизм якобы уберегает от общественного остракизма, лукаво перекладывает с человека чувство вины за его эмоции/поведение/образ мыслей на независимое обстоятельство в виде диагноза. Но вместе с этим он нередко лишает нас индивидуальности и автономии: свободы самостоятельно делать выбор, нести ответственность за свои поступки, решать осознанно, что лично для меня “правильно”, а что - нет. Психиатрический редукционизм диктует человеку, что без диагноза нельзя быть грустным, малопродуктивным, высокочувствительным, глубоко рефлексирующим. У нас, людей, не может быть люфта, изъяна. Без диагноза мы не можем хотеть быть неидеальными, идти против правил, отличаться друг от друга. Нельзя осознанно самому выбрать прокрастинацию, когда работа объективно сложная, скучная, бессмысленная, противоречащая ценностям. В современном мире нежелание вкалывать на износ, соответствуя общепринятым представлениям о порядочном и эффективном индивиде, безапеляционно свидетельствует, что с человеком “что-то не так”, и у него наверняка имеется “поломка” из-за РДВГ или другого расстройства. Также нельзя осознанно самому выбрать убежденность в бессмысленности человеческого бытия или ощущение искусственности жизни без того, чтобы подобные нестандартные экзистенциальные воззрения были истолкованы как симптом депрессии или ПРЛ.
Процессы популяризации и дестигматизации психиатрической помощи на текущем историческом этапе очевидны, как и получаемая от них польза для огромного количества людей с ментальными расстройствами. И вместе с этим хочется не замалчивать обратную сторону медали происходящих изменений. Избыточная экспансия психиатрических нарративов представляется потенциально опасной, когда из-за неё человек теряет субъектность и самоопределение в отрыве от своего диагноза, превращаясь в заложника аббревиатур и шифров из DSM с МКБ.
