Могут ли притязания и возражения осуществляться вне процесса?

1. Читаю сейчас монографию Сергея Васильевича Третьякова, о которой обязательно напишу свои впечатления в другой раз, и внезапно понимаю, почему мне так близка идея, что притязания и возражения – это права, которые осуществляются только в процессе.

Согласно господствующей где-то с 1920-ых годов точке зрения, и притязания, и эксцепции могут осуществляться вне процесса. Значит эта теория то, что когда кредитор пишет должнику «Исполни!», а должник отвечает «Не буду, т.к. истёк срок исковой давности», оба сообщения должны иметь не только информационный, но и юридический эффект.

Наверное, как может ответ должника иметь юридическое значение, можно понять. В целом мыслимо, что своим «Не буду» должник осуществляет секундарное право и уничтожает притязание кредитора. Но для того, чтобы прийти к такой модели действия возражения, мы должны доказать, что и заявление кредитора имеет значение, ведь эффективность защиты, так скажем, требует изначальной эффективности нападения.

2. Вот тут и возникают сложности. На мой взгляд, претензия кредитора, его требование исполнить не имеет никакого юридического значения с точки зрения обязательственного права. Это чисто информационное сообщение, а не юридически значимое. Должник как был должен исполнить, так и остаётся, ничего в его положении не меняется. В целом, такое информационное сообщение может направить любое лицо в правопорядке.

На это возражение Сергей Васильевич замечает, что в обязательствах со сроком исполнения до востребования ситуация обратная: требование кредитора именно что имеет юридическое значение (в отличие от требования любого третьего лица). Я бы сказал, что здесь происходит некоторое смешение.

Когда кредитор «требует» в обязательствах до востребования, он осуществляет не своё притязание (его вообще ещё нет до нарушения, на мой взгляд), а преобразовательное правомочие по определению срока исполнения. Собственно, кредитор односторонне определяет срок исполнения, с должником этот юридический эффект никак не связан, это не требование к нему. На стороне должника в результате этого акта появляется не обязанность, а связанность.

Иными словами, в обязательстве до востребования следует отделять определение срока исполнения, которое до должника только доводится по правилам о сделках, требующих восприятия, и собственно претензию вида «Должник, исполни мне!». Второе заявление не имеет юридической силы и носит такой же информационный характер, как и в аналогичных сообщениях при известном сроке исполнения.

Ещё одно возражение состоит в том, что заявление претензии приостанавливает течение срока исковой давности. Это действительно так, однако данное последствие не связано с волей кредитора, оно происходит в силу закона. Не может же кредитор подать претензию так, чтобы течение срока исковой давности не приостанавливалось. Поэтому считать, что в этом аспекте проявляется автономия кредитора при заявлении претензии, на мой взгляд, неверно.

Получается, что в определении срока исполнения нет осуществления притязания, а заявление претензии об исполнении вообще не имеет значения в рамках обязательственного права. Но раз мы приходим к тому, что такая претензия не порождает для должника последствий по воле кредитора, то и защищаться против такой претензии невозможно, она никак не изменяет его правовое положение.

3. Напротив, именно в процессе мы видим неоспоримое юридическое действие и притязания, и эксцепции. В обоих случаях эти права производят эффект неоспоримо по воле управомоченного: кредитор пытается добиться присуждения, а должник – уничтожения притязания кредитора. Вот здесь и сосредоточен центральный момент, вершина автономии управомоченных по притязанию и по возражению лиц.

Резюмируя, неблизко мне представление, будто внепроцессуальная претензия кредитора как-то изменяет положение должника. А раз эта претензия ничего не изменяет, не должен ничего изменять и ответ должника. Только когда «Исполни!» и «Истёк срок исковой давности!» прозвучат в процессе, эти сообщения будут иметь силу.