1. В гражданском праве есть один важный принцип – invito beneficium non datur, никому нельзя навязать благо помимо его воли. Из этого принципа вытекает, например, что дарение – это двусторонний договор, а не односторонняя сделка дарителя. Однако этот принцип не проводится (да и не может проводиться) со строгой последовательностью. Приведу три примера:
(1) Сервитуарий отказываются от сервитута односторонней сделкой – у собственника право в силу принципа эластичности «расправляется» и становится более ценным.
(2) Обладатель доли в праве общей собственности отказывается от своей доли односторонней сделкой – и у другого обладателя доли в силу принципа приращения право теперь охватывает вещь полностью.
(3) Одно из лиц, призванных к наследству, отказывается от наследства – и права на вступление в наследство других призванных лиц «разрастаются» за счёт права несостоявшегося наследника.
Почему в одном случае можно предоставить некое благо лицу помимо воли, а в другом – нельзя?
2. Я думаю, разница в том, напрямую ли наделяется благом лицо или рефлективно. Когда волеизъявление одного лица напрямую наделяет субъективным правом другое лицо – это недопустимое вторжение в частную автономию. Но когда волеизъявление лица направлено на один эффект, а обогащение другого лица вызывается лишь рефлективно, в силу закона, как бы являясь второстепенным последствием основного юридического эффекта – это уже не вторжение в автономию, а неизбежное следствие того, что человек живёт в обществе с другими лицами.
Взять тот же отказ от сервитута. На что направлена воля сервитуария? На то, чтобы отказаться от своего права. Увеличение ценности права собственности – это рефлективный эффект, возникаюший в силу закона как следствие отказа от сервитута.
Иначе при дарении. Когда я желаю наделить тебя правом собственности на вещь, моя воля направлена на то, чтобы напрямую предоставить тебе субъективное право. От такого прямого вторжения автономия воли уже должна защищать.
3. Такая гипотеза подтверждается примером договора в пользу третьего лица. Согласно российской модели договора в пользу третьего лица, у дестинатария субъективное право появляется не раньше, чем он акцептует оферту. Это правильное решение. Здесь промитент и промиссар желают непосредственно предоставить право третьему лицу, а потому согласие третьего лица необходимо.
Однако такой гипотезе противоречат два других казуса. С одной стороны, выдача независимой гарантии, согласно практике ВАС, является односторонней сделкой, хотя здесь право требования гарант предоставляет непосредственно. С другой стороны, прощение долга, по нашему праву, является договором, хотя это отказ кредитора от права требования, и должнику выгоду такой отказ предоставляет лишь рефлективно, из чего должна следовать односторонняя природа такого волеизъявления.
В правильности этих двух последних решений я не уверен. С гарантией, как мне представляется, вывод об одностороннем характере сделки точно не заслуживает поддержки. А про прощение долга позволю себе процитировать Н.В. Тололаеву (Громов А.А., Тололаева Н.В. Обязательственное и договорное право. Курс лекций. М., Статут, 2025. C. 204):
Представление об обязательстве как о сфере господства кредитора, в которой он обладает распорядительной властью, ставит закономерный вопрос: почему собственник может прекратить собственность, уничтожив вещь, а кредитор, как обладатель субъективного права, не может прекратить его, уничтожив свое требование? Иными словами, из проприетарного представления об обязательстве с необходимостью должен вытекать односторонний характер прощения долга.
При этом забавно, что предоставлять выгоду «внутри» обязательства, с т.з. его содержания (например, одностороннюю отсрочку), кредитор, согласно единогласному мнению в литературе, точно не может. Видимо, следует говорить, что кредитору господство над правом требования принадлежит только «извне», с т.з. абсолютной принадлежности права, однако «изнутри», с т.з. относительного содержания права, обе стороны в равной степени господствуют над обязательством.