Он не привык, чтобы к нему прикасались без боли.

— Теперь ты хоть немного похож на человека, — сухо констатировал блондин, отступая на шаг.

Крис зарылся лицом в воротник куртки. Он сильнее сжимал края, пытаясь удержать этот жар — чужой жар, чужую заботу, чужой запах. Сквозь плотный материал пробивался едва уловимый запах стирального порошка и домашней выпечки. Пахло домом. Пахло тем, чего у него никогда не было. Ощущение уюта становилось почти болезненным — как прикосновение к открытой ране. Как напоминание о том, что он потерял, не успев обрести.

— Не такой уж ты и злой, каким кажешься на первый взгляд, — тихо сказал Энди.

— Не веди себя как мужеложец, — буркнул Крис, не поднимая лица от воротника. Слова были грубыми, но голос дрогнул.

— Звучит достаточно иронично, — Энди потянул его за руку, стараясь поставить на ноги. Ладонь у него была тёплая. Крис этого не сказал, но запомнил. Запомнил, потому что его руки не причиняли боли.

— Заткнись.

Они вышли в метель вместе — белокурый диакон и обожжённый сатанист. Двое, которые не должны были встретиться. Двое, которые теперь не могли расстаться.

---

Метель превратилась в сплошную белую стену. Ветер не просто дул — он хлестал, выбивая остатки тепла из костей, забираясь под куртку, под кожу, под самые рёбра. Мир сузился до двух точек: тяжёлой, уверенной поступи Энди и хриплого, рваного дыхания Криса.

Крис шёл, цепляясь за реальность кончиками пальцев. Куртка Энди, ставшая его единственным щитом, теперь казалась непосильной ношей. Ткань, пахнущая чистотой и домом, дико контрастировала с липким, солёным вкусом крови на губах. Вкус был знакомым — он помнил его с подвала. Помнил, как разорвали уголки рта, чтобы затолкать мясо. Помнил, как кровь текла по подбородку. Этот вкус никогда не уходил.

Каждый шаг был битвой. Снег забивался в лёгкие, превращая вдох в пытку. Крис чувствовал, как сознание начинает плавиться, как воск — тот самый воск, которым его поливали в подвале. Граница между «я иду» и «я падаю» становилась всё тоньше, прозрачнее, как лёд под ногами. В глазах плясали чёрные искры, а свет фонаря, который Энди держал впереди, расплывался в невнятные пятна.

— Ещё немного, — голос Энди доносился словно из-под толщи воды. — Видишь свет? Мы почти на месте.

Крис хотел ответить. Хотел съязвить, оттолкнуть, защититься привычной колкостью — последним оружием, которое у него осталось, — но вместо этого выдавил лишь сухой, лающий кашель. В ушах зашумело — так шумит море перед штормом. Так шумела кровь, когда он терял сознание в подвале.

Перед глазами всплыл силуэт дома. Небольшое, уютное строение, окутанное мягким желтоватым светом окон. Свет был тёплым, почти осязаемым — как мёд, как масло, как то, чего Крис никогда не знал. Оно казалось декорацией, галлюцинацией, порождённой замерзающим мозгом. Миражом, который исчезнет, стоит подойти ближе.

«Дом...» — пронеслось в голове пустым эхом. Слово, которое он забыл. Слово, которое ничего для него не значило. Или значило слишком много.

И тут земля ушла из-под ног.

Мир не просто пошатнулся — он рухнул. Ноги превратились в вату, колени подогнулись, и Крис почувствовал, как холодная снежная каша принимает его вес — нежно, почти ласково, как принимает земля падающего. Падение не было болезненным; оно было освобождающим. Последнее, что он ощутил — это резкий, полный тревоги рывок чужих рук и то, как тепло куртки вдруг стало слишком тяжёлым, накрывая его, словно саван. Словно одеяло, которого у него никогда не было.

Тьма накрыла его раньше, чем он услышал, как Энди выкрикнул его имя.

Последнее, что он почувствовал — как его тело опускают на что-то мягкое. Как чьи-то пальцы касаются его лба, проверяя жар. Заботливо. Осторожно. Так, как касаются тех, кого боятся потерять. Как голос Энди, далёкий и встревоженный, зовёт кого-то по имени:

— Помоги мне. Он совсем ледяной.

И женский голос — тёплый, грудной, встревоженный:

— Энди, кого ты притащил на этот раз?

— Того, кто выжил, — ответил Энди. — Просто выжил.

И темнота сменилась теплом.

Крис больше не чувствовал холода.