Пуля со свистом пролетела в сантиметре от цели. Дрожащая от страха и холода рука заставила Криса промахнуться. Снаряд лишь высек искру из металлической колонны. Искра вспыхнула и погасла, как крошечная звезда, не успевшая родиться. Эхо выстрела заметалось между бетонных стен, отразилось от пола, от потолка, вернулось к ним обоим.

Крис снова нажал на курок. Раздался лишь пустой щелчок. Затвор дёрнулся назад. Магазин был пуст. Крис замер, смотря на бесполезный кусок железа в руке. Он тихо выругался — сквозь зубы, сдавленно, почти беззвучно. Ругательство утонуло в тишине.

Энди даже не шелохнулся. Он стоял на том же месте, где его едва не настигла пуля — как стоял бы человек, который уже принял смерть и не боится её. Парень медленно опустил руки, демонстрируя пустые ладони, и сделал шаг вперёд. Светлые волосы растрепались, на лице нельзя было прочитать какую-либо эмоцию — ни страха, ни злости, ни торжества. Только странное, почти неестественное спокойствие.

Последовал лишь короткий вопрос.

— Зачем ты это сделал? — белокурый проигнорировал наставленный на него ствол, теперь бесполезный. — Мы ведь можем просто поговорить, верно?

Крис аж поперхнулся. Воздух застрял в горле.

— Поговорить? — голос Криса сорвался на хрип. — Ты пришёл сюда, чтобы поговорить со мной?

Белокурый склонил голову набок и усмехнулся — мягко, почти печально. Его взгляд, добрый и чистый, казался Крису пугающе наигранным. Слишком добрый для этого места. Слишком чистый для этой ночи. Слишком живой для этого кладбища.

— Ты из этих, да? Божьих выродков? — голос Криса сел на хрип.

Энди усмехнулся — коротко, без злости:

— Скорее, выродок Божий. Это точнее.

Он сделал ещё один шаг вперёд. Теперь их разделяло не больше метра. Крис чувствовал его запах — не ладана, не крови. Что-то домашнее. Что-то, чего он не мог назвать.

— Я та тварь, которую ты так боялся увидеть в зеркале.

В комнате становилось слишком тесно. Даже дыхание Кристофера казалось оглушительным скрежетом. Воздух между ними натянулся как струна — ещё немного, и лопнет.

— У тебя есть выбор, — голос незнакомца стал мягче. — Либо ты остаёшься здесь один, либо ты идёшь со мной и узнаешь всю правду о том, что случилось в ту злополучную ночь.

Крис почувствовал, как ствол пистолета пополз вниз. Не от слабости — от внезапного, жуткого осознания: он уже проиграл этот бой ещё до его начала. Этот парень не боялся ни пули, ни его гнева, ни его шрамов. Ни его тьмы. А то, что не боится, — непобедимо.

— Веди, — бросил он, пряча оружие.

Энди окинул его взглядом — быстрым, оценивающим, каким осматривают не врага, а раненого. Каким смотрят на того, кого собираются спасать.

— В этом виде ты не продержишься и пяти минут на морозе.

Крис стоял перед ним: на правую половину лица — сожжённая кожа, запёкшаяся кровь, сукровица. Шрам в форме буквы «N» пересекал правый глаз. Швы в уголках рта — память о разрезах, сделанных, чтобы затолкать мясо. По всему торсу и конечностям — сеть рваных шрамов, старых и свежих. На груди — звезда поверх звезды: одна от Рейфана, вторая от Финн-Фрейда. Тонкое полотенце на бёдрах пропитано кровью — его собственной, чужой, уже не разобрать. На голове — стёртая ушанка, единственное, что осталось от матери. Тяжёлое дыхание вырывалось из груди с хрипом. Мышцы пресса напряжены — не от силы, а от спазма. Плечи и ключицы отчётливо прорисованы в полумраке, как анатомический рисунок. Вид был пугающе истощённый и изломанный. Так выглядит человек, который четыре года умирал и не умер.

Энди твёрдо решил согреть его. Без лишних слов он снял с себя бежевую куртку, оставшись лишь в белоснежной водолазке. Из рюкзака вытащил запасную пару носков — простых, шерстяных, домашних. Крис напрягся и попытался протестовать, дёрнув плечом, но незнакомец действовал решительно, не спрашивая разрешения. Энди сам натянул на него куртку, поправляя ткань на плечах — осторожно, но без колебаний. Его пальцы на мгновение задержались слишком близко к коже Козлёнка, чуть выше ключицы, где бился пульс — частый, загнанный, как у зверя, который слишком долго бежал. Крис выругался сквозь зубы и отдёрнулся.