Если рассматривать серию Civilization не как псевдоисторический сеттинг с событийными сетями переходов к монолитным историческим достижениям (чудеса света, космическая программа, развитие политического мышления), а как теософскую драму о возвышении избранного народного духа — многое становится понятнее. Цивилизацию порой критикуют за представление исторического процесса в виде дерева технологий, набора практически ритуальных максим, которые выстраиваются в схему линейного развития по принципу «открыл А — однозначно получишь Б». Эта критика в отношении такого рода проектов не то чтобы обоснована — игры важны именно преображением актуального человеческого опыта в интерактивную форму, из которой игрок сможет получить совершенно иной, неизвлекаемый из других медиумов опыт.

Однако сам подход Цивилизации важно уловить. Серия пользуется достижениями человечества, как набором дорожных указателей, при этом помещая сами эти достижения в некоторую форму каузального стазиса. Письменности не предшествует ее начаток, колесо не имеет никаких промежуточных форм. Технология становится знаком, вехой одного и того же пути развития — игрок выбирает подходящую к его стратегии максиму, тратит ходы на ее раскрытие и пользуется игромеханическими плодами, чтобы поставить в городе казармы, включить клетки с ресурсами в систему добычи и облагородить территорию нужной инфраструктурой.

Поэтому при взгляде из исторической рамки Цивилизация крайне похожа на набор мемов. Американцы в античной эпохе строят Александрийскую библиотеку, Вавилон посылает в Венецию своих миссионеров, ацтеки изготавливают космическую ракету и исследуют гигантских боевых роботов, ядерный Ганди заключает торговый союз с Ереваном. Можно подходить к этому историческому хаосу со скальпелем и бесконечно препарировать, отрезая события от причинных связей, отделяя последовательности технологий от облика народов, разрубая эклектичное полотно зданий из разных эпох на отдельные эффективные элементы.

А можно принять единство всех этих компонентов, ритуалов и стратегий победы, как эпос о деяниях человечества, отпечатавшихся в космическом молчании. Живой символ народа, своеобразный Тиль Уленшпигель той или иной традиции припоминает страницы мировой славы и берет из этого коллективного облака семиотические орудия, чтобы установить культурное или научное превосходство над другими припоминающими себя душами. Души можно выдавить из мира боевыми практиками, но куда интереснее собрать большую и сложную ракету, чтобы полететь на Альфа Центавру. Возможно, именно в космосе получится найти превзошедшее себя человечество. Возможно, именно оно ниспослало легким историческим сущностям незримые инструменты, чтобы сплести из эпох альтернативной Земли целостный апокриф.