КАРЕН МАРОДА
«Уязвимость аналитика. Влияние на теорию и практику.» N 1
#читаемвместемарода Друзья, как и обещала ранее, начинаю публиковать отрывки из перевода новой книги Карен Марода «Уязвимость аналитика. Влияние на теорию и практику».
Я перевела только первую главу и поняла, что здесь столько мыслей, что надо как-то не все сразу обрушивать на ваши головы. Это просто именины ума какие-то! В общем, вы, наверное, догадываетесь, что я в полном восторге, и спешу начать всем этим великолепием с вами делиться. Ибо реляционная мудрость гласит, что то, что не разделено с другими, не может быть толком пережито. Очень надеюсь на ваши отклики, они вдохновляют трудиться дальше над переводом. Давайте вместе все это обсуждать.
Итак, будем есть слона по кусочкам.
Я начну с того, что я думаю по поводу этой книги. А я думаю, что в ней происходит дальнейшее развитие реляционных идей, ни больше, ни меньше.
Общая логика развития психоанализа от его классических моделей, до реляционных - это все большее признание того, что аналитик участвует в процессе не как сторонний наблюдатель и объективный исследователь пациента, но как субъект, неизбежно включённый в процесс, на пациента влияющий, неизбежно создающий с ним общее поле.
Эта логика прослеживается в истории отношения к контрпереносу - от полного запрета аналитику что-то чувствовать к пациенту, до признания неустранимости этих чувств. Следующим шагом было признание неизбежности того, что контрпереносные чувства не могут стопроцентно контролироваться аналитиком и даже того, что аналитик не может по своей воле не втягиваться в бессознательные разыгрывания между ним и пациентом.
Коротко говоря, аналитик все больше признавался человеком, со всеми вытекающими. И курс на сдерживание и подавление в себе этого человеческого постепенно менялся на то, чтобы это все принимать, осознавать и встраивать в нашу теорию и практику.
Марода пишет: «Что объединяет интерперсональную, реляционную, интерсубьективную теориии, полевые теории и теорию ментализации, так это признание психоанализа и психотерапии не просто как отношений, но таких, которые обязательно включают в себя последовательное взаимное эмоциональное взаимодействие.
Этот акцент на необходимости эмоционального участия, пожалуй, является наибольшим изменением не только в аналитическом лечении, но и во всех формах терапии.»
Марода идёт ещё дальше.
Она предлагает признать ещё один неоспоримый факт: что у аналитика есть потребность получать определенное удовлетворение от пациента. Корни этой потребности идут из ранней истории аналитиков. Марода выдвигает предположение, что у многих (или большинства?) аналитиков матери были депрессивны, и детям приходилось брать на себя роль родителя для своей мамы. Она делится своей собственной историей, о том, что она вынуждена была заботиться о душевном состоянии своей матери. Будучи вынужденными слишком рано принять на себя заботу о другом, такие дети учатся всегда ставить потребности другого на первое место. И профессия терапевта даёт им такую возможность.
Это позиция имеет свои последствия. Многие терапевты стремятся быть хорошими родителями для своих пациентов, не осознавая обиду и гнев за своё отречение от себя.
Очень интересный поворот делает мысль автора, когда она говорит о том, где этот подавленный негатив проявляется. Дальше цитата:
«Начиная с ранних наставлений Фрейда действовать как хирург и заканчивая текущими спорами о любом систематическом использовании самораскрытия, постоянно возникает тема потенциального вреда. С моей точки зрения, этот страх причинения вреда превышает ожидаемую осторожность, порожденную законной профессиональной заботой о том, чтобы поступать правильно по отношению к пациенту.
