безответственный редактор

Вместе с весной закончился мой красный молескин – верный мне дневник, что хранил все мысли, дорогие сердцу события и спонтанные тексты с прошлой осени. То был подарок, а покупать самой себе новый молескин для спонтанного потока слов мне почему-то показалось нескромным – одно дело кто-то посчитает, что твое писательство достойно быть в дневнике за четыре тысячи рублей. И совсем другое – купить его себе самой, и потом каждый раз, как пишешь что-нибудь не имеющее никакого смысла, переживать, что ты waste nice expensive paper. Страх испортить красивый блокнот это как РПП – вроде и поборол его однажды, но всегда нужно быть на чеку, и уж точно лучше не провоцировать лишний раз.

Так что сама себе следующим блокнотом на каждый день беру спокойный черный brauberg. 96 листов, черная мягкая обложка, листы в точку – идеально.

Ему нужны были простор и свобода. Неустроенный быт, полное пренебрежение так называемыми мелочами жизни, почти детская непосредственность и безалаберность в поведении – какая женщина выдержит все это?

В те два дня, что я провела в Армении на прошлой неделе, случилась, наконец, встреча с Сергеем Параджановым в его доме-музее. Художником! С режиссером мы уже знакомы по «Цвету граната» и «Тени забытых предков».

Наш экскурсовод – роскошная строгая женщина по имени Нэда – лично знала Параджанова, открывала его первую выставку в Армении в конце восьмидесятых, рассказывала, как накануне открытия они замачивали миндаль – чтобы гостям было удобнее его есть. И как на самом Сереже в тот день был бархатный пиджак, который он сделал сам – свою выставку он ждал долго.

«Прелестен, но невыносим», «самый свободный человек самой несвободной страны» – лестно, когда все эти слова относятся к тебе. Параджанов знал, что он хорош – на стенах висят работы, где Мадонна плачет о его смерти. А еще богородица из разбитых сервизов, автопортрет с птицей на голове – значит, свобода в мыслях, рубашка, на которой вся история Армении. Столько тонкости, внимания к материалу, столько свежайшей мысли, чувства юмора и неумолимого желания делать вопреки обстоятельствам.

Нэда рассказывает, что в конце смерти у Параджанова нашли больше двадцати написанных сценариев, по которым он не успел сделать фильмы. Несколько раз его отправляли в тюрьму – для меня самые трогательные рисунки из экспозиции те, что он сделал на спичечных коробках в заключении (есть на фото). Его фильмы убирали из проката, награды забирали, въезды в любимые города – Киев и Ереван – запрещали, а открытия своего дома-музея он так и не дождался. Параджанова не стало в 1990 году, музей открылся в 1991 – маленький, свободный, настоящий, я даже не сразу поверила, что он государственный.

Параджанов не признавал серый цвет, про себя говорил «Я умер в детстве», а на все сложности, что с ним приключились, отвечал: «Я отомщу миру любовью». Главное, что забираю с собой из этих стен. Делать только из любви.

Beat Film стартует уже на этой неделе. Вот, что я планирую посмотреть:

«Марк глазами Софии» – первый документальный фильм любимой Софии Копполы. Оказывается, с Марком Джейкобсом они друзья юности, и эта картина – его портрет и история становления.

«Город утопии Ле Корбюзье» – когда-то давно я слышала, что в Индии есть город, полностью построенный по проекту великого швейцарского архитектора. Этот фильм – путешествие по Чандигарху и исследование, насколько утопичный план смог воплотиться в реальность.

«Ломаный английский» – конечно, иду из-за Тильды Суинтон и Ника Кейва в первую очередь. Но и сама история певицы Марианны Фейтфулл должна быть хороша – она тут рассказана в стиле расследования некоего «Министерства незабвения».

Саша Браулов делает самое доброе искусство.

Уже около года его мастерская находится на Петроградке, в Культурном квартале Брусницын. Очаровательная пошарпанность, огромные окна, из которых видно особняк Брусницыных, и какое-то ощущение безалаберной свободы, которое в Москве днем с огнем не сыщешь, а тут – веет вместе с прохладным невским ветром. Идеальный домик для этих вышивок. В мастерскую, кстати, можно прийти, предварительно написав Саше.