Когда желание не встретило ответа: история отвергнутого либидо

Давным-давно, в самом начале всех начал, в ту пору, когда душа еще не знала своего имени, жило одно либидо.
Оно тянулось к свету, к теплу, к тому, что было больше его самого. Оно было похоже на маленький огонек, который впервые увидел мир и подумал: «Я хочу быть замеченным. Я хочу быть принятым. Я хочу коснуться того, кто меня увидит».
И вот однажды оно протянуло свои руки — первые, еще неловкие, еще не знающие границ — к первичному объекту. Тому, кто был для него всем: и небом, и землей, и первым зеркалом.
Либидо сказало:
— Смотри! Это я. Я здесь. Я хочу быть для тебя.
Объект посмотрел. Но не увидел.
Или увидел, но отвел взгляд.
Или не смог выдержать этот первый, такой прямой и чистый порыв.
Объект отвернулся.
Он не сделал этого со злом. Просто в тот момент у него не оказалось достаточно места внутри себя, чтобы вместить этот маленький огонек. Может быть, он сам был когда-то отвергнут. Может быть, его собственное либидо когда-то вернулось к нему никем не увиденным. Но для того, кто протянул руки, это не имело значения. Важно было только одно: его не взяли.
Либидо замерло.
Оно не знало, куда себя деть. Оно не могло исчезнуть — оно было живым. Но идти больше было некуда. И тогда оно сделало единственное, что могло: оно вернулось назад. Вернулось к себе.
Оно вернулось в Эго — туда, откуда пришло.
И там, в тишине, оно начало жить иначе. Оно перестало тянуться. Оно свернулось в клубок и сказало:
— Раз меня не приняли там, я буду любить себя сам. Я стану для себя тем, кем не стал для меня другой.
Эго приняло это либидо. И даже обрадовалось — ведь теперь оно было наполнено, теперь оно чувствовало себя важным. Но внутри него поселилась тихая тревога.
Потому что либидо, которое вернулось назад, не забыло того, кто отвернулся. Оно помнило. И оно решило: я стану таким, чтобы меня больше никогда не отвергли.
Так родился Эго-идеал.
Это был не закон, который приходит потом, в эдиповы времена. Это был образ. Образ того, кем нужно быть, чтобы быть любимым. Идеальная фигура, которая больше не знает отвержения. Эго смотрело на этот образ и говорило:
— Я еще не такой. Я должен стать таким. Я должен заслужить ту любовь, которую не получил.
А истинное желание — то самое, первое, чистое, которое когда-то протянуло руки — осталось внутри, запертое, невидимое. Оно не умерло. Оно просто ушло в тело.
Тело стало его домом.
И теперь, когда Эго-идеал требовал совершенства, а истинное желание не могло выйти наружу, между ними начался конфликт. Тихий. Незримый. Но мучительный.
Эго говорило:
— Я должен нравиться.
Истинное желание отвечало:
— Я просто хочу быть.
Эго говорило:
— Я должен быть лучшим.
Истинное желание шептало:
— Я хочу, чтобы меня увидели таким, какой я есть.
Но голоса истинного желания никто не слышал. Оно говорило языком тела: напряжением в шее, комом в горле, тяжестью в груди, необъяснимой усталостью. Оно не могло выйти в слово, потому что слово когда-то не было ему ответом.

Шли годы.
Либидо, которое вернулось назад, выросло. Оно уже не помнило того первого утра, когда его отвернули. Но тело помнило.
И теперь, когда оно встречало нового объекта — того, кто казался значимым, важным, тем, кто мог бы наконец увидеть — оно делало странную вещь.
Оно не протягивало руки, как в первый раз.
Нет.
Оно смотрело. Ждало. Испытывало.
И — бессознательно — выбирало такого объекта, который снова отвернется.
Потому что только в повторении отвержения была надежда. Надежда на то, что в этот раз все будет иначе. Что в этот раз объект увидит, вернется, скажет: «Прости, я тогда не смог. Теперь я здесь».
Но объект не возвращался. Потому что он не знал, что участвует в древней драме. Он просто был собой — иногда занятым, иногда усталым, иногда далеким. Но для того, кто однажды уже был отвергнут, любое отстранение звучало как приговор.
— Видишь, — говорило Эго. — Ты снова не такой. Ты снова не достоин. Ты должен быть еще лучше.
И истинное желание снова уходило в тело.
А тело болело.
Оно болело от того, что его не видели. От того, что его порыв был когда-то остановлен.