ПСИХОБЕСЕДКА / Елена Хазова

Мама на площадке зовет сына.

- Сеня, иди домой!!!

- Мама, я что, замерз?

- Нет. Ты хочешь кушать!!!

Пациенты, «завернутые в одеялко заботы» имеют большие сложности с пониманием себя и своих потребностей

Я сегодня затеяла генеральную, точнее, как скажут, менторы, расхламление

Опять что-то совпало на небе с днем моих биоритмов и циклов, и вот уже консьерж задает вопрос мимо проходящим нее мужу и детям:
Вы переезжаете?
А они просто тащат на помойку всё, что я отнесла к хламу 😂

Я обнаружила, что у моей уборки есть вторичная выгода. Да и не одна.
В этот день я не готовлю) и меня никто не спрашивает, что будем есть)

А еще приятно передохнуть, усевшись на полу среди гор коробок, с чашкой чая кофе.

И мысли. Пока я убиралась, я собрала в кучу последний сезон «Монстр» про Лиззи Борден. Из всех сезонов моим фаворитом остается история про братьев Менендес.

А еще докрутила до конца фильм «Улыбка Моны Лизы»: в закрытой группе мы вновь встречаемся после летних каникул, чтобы начать встречу с анализа этого фильма.
Кстати, если не видели - очень рекомендую!
Про стереотипы в жизни, роли женщин, сексуальность.

Ах, забыла про последнюю выгоду от уборки. После этого я обязательно должна показать мужу все шкафчики и ящики, и как там все красиво лежит.
Отчасти я понимаю, что пока я убирала, он и так всё это видел. Ну а мне нужна еще одна порция его подкрепления, какой хорошей хозяйкой я бываю раз в год, и что он не зря на мне женился 😂😂😂

Интересно?
Пока осилила 3 серии, едем дальше

Месть родителю иногда происходит не через открытый протест, а через повторение его обращения с нами — уже в отношениях с другими.

Ребёнок, которому причиняли боль, вырастает и может бессознательно передавать эту боль дальше. Не потому, что хочет стать похожим на родителя, а потому что именно так с ним обходились, именно такую модель близости он когда-то усвоил

Он не решил: «Теперь я буду таким же».
Бессознательный процесс задает динамику: знакомый способ отношений может оказаться единственным, который психика знает.

Пример:
Представим ребёнка, у которого был холодный, эмоционально недоступный отец. Он не особенно интересовался сыном или дочерью. Не спрашивал, что тот думает. Не спрашивал, что происходит в его жизни. Не интересовался чувствами, желаниями, друзьями, страхами.

Ребёнок постепенно привыкает к мысли:
«Близость — это когда рядом физически. Но не тогда, когда один человек по-настоящему интересуется другим».

Уже во взрослом возрасте встречает людей, которые ему по-настоящему интересны.
Учителя. Тренеров. Наставников. Коллег. Старших товарищей. Людей, в которых видит авторитет, тепло, силу или что-то такое, к чему очень хочется приблизиться.

Но каждый раз, когда возникает возможность настоящего человеческого контакта, внутри словно включается знакомый запрет: «Не надо».
Можно заниматься вместе. Можно обсуждать работу. Можно приходить на занятия. Можно быть хорошим учеником, подчинённым, спортсменом, коллегой.

❗️Но нельзя спрашивать: «Как вы?» «Что вы думаете?» «А что происходит у вас?» «Можно я вам кое-что расскажу?» «Можно я побуду рядом не только в рамках нашей роли?»

И человек сам создаёт ту же дистанцию, которую когда-то создавал его отец.
Только теперь отдаляется уже он сам.

Психоаналитически здесь можно увидеть и идентификацию с агрессором: чтобы когда-то выдержать бессилие перед сильным взрослым, ребёнок присваивает его способ обращения — и позже уже сам занимает позицию того, кто сильнее, отвергает, унижает, контролирует или причиняет боль.
И самое трагичное в этом то, что человек может всю жизнь ненавидеть в других именно то, что сам теперь делает.

Это и есть повторение семейной истории.
Когда-то родитель не интересовался его внутренним миром.
Теперь он сам не интересуется внутренним миром другого.

Когда-то родитель не впускал его в близость.
Теперь он сам не позволяет себе к ней приблизиться.

При этом на сознательном уровне человек может очень хотеть отношений.
Он может говорить:
«Мне не хватает близости». «Почему я ни с кем не сближаюсь?» «Почему все мои отношения такие формальные?» «Почему я всегда держу дистанцию?»
Но бессознательно он может продолжать быть тем самым ребёнком, который однажды понял:
«Чтобы не быть отвергнутым, лучше вообще не подходить близко».

И в этом смысле месть родителю становится парадоксальной.
«Ты не смог быть со мной близко? Хорошо. Тогда я тоже никого к себе не подпущу».

Вместе с родительским поведением мы наследуем его способ строить отношения.
И тогда бывший ребёнок может всю жизнь ждать близости, одновременно делая всё, чтобы она не случилась.
Но выход начинается там, где появляется возможность увидеть:
«Не продолжаю ли я сейчас делать с кем-то то, что когда-то сделали со мной?»

#воспитание #сценарий #идентификация #отношения

Что происходит с человеком, когда его первое предложение о знакомстве — предъявить миру свой фаллос?

Психоаналитически: здесь можно увидеть гораздо больше, чем просто желание показать гениталии.

Фаллос в психоанализе — это не просто орган. Это ещё и символ власти, состоятельности, мужской идентичности, способности быть желанным, значимым, «достаточным».

Тогда возникает странная конструкция:
«Посмотри на мой фаллос — и ты увидишь меня».
Словно предъявить себя как человека оказывается сложнее, чем предъявить часть тела.
Это не объектные отношения, где есть Я и Другой, с его и моими желаниями, интересами.

это довербальная история с нарциссической уязвимостью
«Посмотри, что у меня есть».

Если собственная ценность внутри недостаточно устойчива, её приходится всё время подтверждать снаружи.
Мне нужно, чтобы ты увидела, отреагировала, удивилась (похоже на отношения матери и ребенка, согласны?)
Фотография становится запросом на отражение.
Посмотри на меня.
Подтверди меня.
Скажи, что я значим.

Почему довербальность?
Вместо отношения предъявляется объект. Не нужно выдерживать неопределённость, узнавать женщину.
Можно просто показать то, что должно произвести впечатление.
Фаллос становится защитой от настоящей близости.

Но! Не напоминает ли вам это акт эксгибиционизма? Только мужчина уже не в плаще в кустах, а по другую сторону экрана.

эксгибиционистский акт связан не только с демонстрацией, но и требованием ответного взгляда.
То есть
«Посмотри. Увидь. А теперь покажи мне, что есть у тебя».

Вспомните период детского сада, где каждый показывает в туалете, что у него скрыто под трусиками.
Есть моё тело. Есть тело другого. Что-то у меня есть, а у другого — иначе.
Это не просто интерес к анатомии. Половое различие связано опять же с вопросами идентичности, утраты, наличия/отсутствия, зависти, тревоги и собственного места в отношении с другим.
И если этот опыт не был достаточно переработан, фантазия о различии может возвращаться в более поздней сексуальной жизни в причудливых формах.

Прислать свой фаллос - попытка создать контакт через демонстрацию, когда выдерживать более зрелый способ контакта — через слова, интерес, ожидание ответа — оказывается сложно.

фаллос оказывается не только органом возбуждения, но и инструментом исследования различия.
«Я предъявлю тебе фаллос, чтобы увидеть себя в твоём взгляде и одновременно узнать, чем ты отличаешься от меня».
А если добавить нарциссический уровень:
«Посмотри на то, что у меня есть, и своим взглядом подтверди, что со мной всё в порядке: я мужчина, я обладаю, я отличаюсь, я значим».
Тогда эксгибиционистский акт оказывается одновременно демонстрацией, проверкой и поиском ответа.

здесь не про приглашение в отношения, влечения и секс. Здесь про поиск идентичности через другого.

Знал ли он, что пишет психоаналитику 😈

Давайте покрутим с вами:
Почему мужчины предлагают свой пенис?

здесь — приличная женщина, здесь — мать, здесь — учитель, здесь — сексуальность, здесь — тело.
Но психика взрослого человека устроена не так.
В ней всё это может существовать одновременно.
Поэтому зрелость — не ваш возраст, не ваш опыт, и он не в том, чтобы никогда не видеть человека вне его социальной роли.
Зрелость - увидев Другого таким, не лишать его права быть кем-то ещё.

Потому что учительница в душевой не перестала быть учительницей.
Она просто на несколько минут перестала быть только учительницей.
И это, кажется, гораздо больше говорит не о ней.
А о том, насколько мы сами способны выдерживать тот факт, что у другого человека есть жизнь, которая существует совершенно независимо от нашего взгляда на него.

#идентификация #психоанализ

Представьте: вы приходите в душевую фитнес-клуба и встречаете там классного руководителя своего ребёнка.

Вы обе — женщины. Вы обе — в душевой. Вы обе — обнажены.
Ваша реакция?
Смущение? Неловкость? «Ой, здравствуйте» — и взгляд в сторону? Или внутреннее:
«Как?! Учительница?! Голая?!»

❗️Это реальная история, которая недавно завирусилась в интернете.
Мама ребёнка устроила скандал, заявив, что учителю «не подобает быть голой в общественном месте».

Давайте разберёмся, что здесь происходит.

Наша профессия — всего лишь одна из ролей, которые мы занимаем в жизни.
Я могу быть психологом. Дома — женой. Для ребёнка — мамой. Для своих родителей — дочерью. С друзьями — подругой. В спортзале — человеком, который пытается не умереть на дорожке.
Ни одна из этих ролей не исчерпывает меня целиком.

В юнгианской психологии есть понятие Персоны — социальной маски, той части личности, которая позволяет нам соответствовать определённой социальной роли.
И проблема начинается тогда, когда человек перестаёт воспринимать Персону как маску и начинает отождествляться с ней: «Я и есть моя роль».
Тогда учитель перестаёт быть женщиной, которая работает учителем.
Он становится Учителем.
С большой буквы. И кажется, что вместе с должностью он должен навсегда сохранить определённый внешний образ: быть собранным, сдержанным, правильным. и желательно ещё и одетым.

❗️Потому что если учительница вдруг оказывается голой в душевой, происходит столкновение двух образов, которые психика некоторых людей почему-то не может совместить:
«Это моя учительница»
и
«Это женщина с телом».

Если бы эта женщина оказалась в душевой вместе со своим классом, ситуация была бы совершенно другой.

Но в фитнес-клуб она пришла не как учительница.
Она пришла как человек.
Как женщина.
Как человек, у которого есть тело, которому может быть жарко, холодно, который ходит в спортзал, потеет, моется, стареет, занимается сексом, болеет, смеётся и ходит в туалет.

И вот это последняя часть почему-то бывает очень трудно переносима.
Потому что мы часто помещаем других людей в очень удобные для себя коробочки:
Учитель.
Врач.
Психолог.
Начальник.
Священник.
Мама.
Папа.
И потом бессознательно ожидаем, что человек будет соответствовать своей роли везде.
Как будто врач не может заболеть.
Психолог не имеет права злиться.
Учитель не должен иметь сексуальности.
А мама не должна хотеть побыть одна.
Но это уже не про другого человека.

Это про нашу потребность видеть его предсказуемым.

Психоаналитически здесь можно говорить о сложности интеграции противоположных частей образа другого.
Потому что гораздо легче иметь дело с целостной картинкой:
«Это моя учительница».
И гораздо сложнее выдержать:
«Это моя учительница, которая одновременно женщина, сексуальное существо, человек со своим телом, желаниями, личной жизнью и совершенно не предназначенной для меня частью себя».

То есть - признать другого отдельным субъектом.
А значит — признать его не принадлежащим моей фантазии о нём.
И вот тут становится интересной история с границами этого родителя.
Граница — это понимание:
«Ты — отдельный человек. У тебя есть профессиональная роль, которую ты выполняешь по отношению к моему ребёнку. И есть огромная часть твоей жизни, которая ко мне вообще не относится».

Она не обязана быть учительницей вне школы.
Так же, как психолог не обязан быть психологом на собственном дне рождения.
А хирург не обязан ходить с хирургическим халатом по супермаркету.
И я, встретив своего клиента в кафе, не перестаю быть человеком только потому, что он меня увидел.

Мы просто оказываемся в другом контексте.

Но!!!! что именно

увидела

эта мама в обнажённой учительнице?

Тело? Женщину? Сексуальность? Уязвимость?
Или разрушение собственного образа «правильной учительницы»?

Чужая нагота вызывает не столько стыд за другого, сколько тревогу от столкновения с собственной сексуальностью, телесностью и уязвимостью.
Другой человек вдруг перестаёт быть функцией.
Он становится живым.
А живой человек всегда сложнее роли.
И вот это иногда очень трудно выдержать.

Особенно если мы привыкли видеть мир через жёсткое разделение:

Посмотрела половину нового сезона «Монстра» от Netflix — на этот раз историю Лиззи Борден.

Ну, Netflix снова верен себе: море крови, довольно много отвращения, ощущение, что почти каждый персонаж в какой-то момент способен перейти какую-то внутреннюю границу, садистичная мачеха и соблазняющая горничная.

Но если немного вынести за скобки привычную для Netflix эстетику жестокости, история Лиззи становится гораздо интереснее именно с психоаналитической точки зрения:
сериал довольно быстро возвращает нас туда, куда психоанализ возвращает почти всегда.
В детство.

Лиззи растёт в мире, где у неё практически нет пространства для собственного желания.
Есть отец. Есть мачеха. Есть правила. Есть подчинение. Есть подавленная агрессия.
И есть тело (телесности в сериале очень очень много. Как то, что никто не учил Лиззи, что значит быть женщиной, как и то, какая она)

Здесь очень кстати вспоминается Фрейд и его теория влечений.
Юность приносит Лиззи не только пробуждение сексуальности.
Вместе с либидо начинает оживать то, что прежде приходилось удерживать внутри. Ненависть.

Ребёнок может ненавидеть того, от кого зависит?
Конечно.
В истории Лиззи вся агрессия была в её мачехе, а отец как фигура полностью отстраненная. «Чернуха» её души вытеснена, заморажена, обращена внутрь (иначе она станет подобием мачехи)

В период подросткового возраста очень кстати появляется Бриджит «Мэгги» Салливан — горничная, которая вводит Лиззи в совершенно другой мир. По сути это первый безопасный объект в жизни Лиззи, первая женщина, на которую хочется быть похожей, женщина, которая говорит об удовольствии тела. Проще: соблазняет!

Но пограничность Бриджит знакомит Лиззи с определённой формой сексуальности, в которой желание оказывается тесно связано с властью, жестокостью, подчинением и перверсией.
Бриджит рассказывает Лиззи истории.
Они наполнены всем тем, что невозможно было назвать напрямую: сексуальностью, насилием, властью, смертью, соблазнением.


Сказка — древний способ психики говорить о том, о чём невозможно говорить непосредственно. Дорога к бессознательному и в случае девушки с топором - пособие к жизни.

Но какие именно сказки слышит Лиззи?
Ей предлагается мир, где желание почти всегда имеет оттенок опасности.
Где близость может быть властью.
Где соблазнение может быть оружием.
Где удовольствие соседствует с разрушением.
И постепенно Лиззи начинает не просто хотеть.
Она начинает действовать.

Помните ружье в «Герое нашего времени» у Лермонтова? Если в начале произведения есть ружье, в конце истории оно выстрелит.

Вспомните сюжет «что то не так с Кевином» - там были стрелы.

Ну а здесь: любимое оружие отца: топоры.
В этом тоже много влечения, желания контакта с отцом через его дело.
И топор в руках взрослой Лиззи можно рассматривать не просто как орудие убийства, а как очень буквальное воплощение той агрессии, которой когда-то не было разрешено стать словом.


Кто же такая Лиззи? За 4 серии пока могу сказать так:
женщина, в которой сексуальность, агрессия, зависимость, желание свободы и ненависть к тем, кто эту свободу ограничивает, оказываются сплетены в один узел.
Критика нарушена, детские нереализованные фантазии находят выхлоп в самых страшных мыслях.

Вы уже смотрели этот сезон?
На днях буду досматривать

#монстр #лиззиборден