Про время.

У меня всегда были проблемы с запоминанием имён. И работа, где каждый месяц добавляются и уходят из расписания разные дети, представляет в этом плане ещё одну трудность. «Текущие» сквозь кабинет ребятишки запоминаются вначале не по именам, а по индивидуальным особенностям, достижениям и трудностям. Занятию к третьему я, обычно, уже запоминаю имя ребёнка, но выучить фамилию уже вряд ли смогу, поэтому даже не пытаюсь. При обсуждении детей и их занятий с коллегами бывают забавные тарантиновские диалоги:

- Джонатан сегодня будет?
- Какой Джонатан? Смирнов? Иванов? Соколов?
- Ну тот, который светленький, с голубыми глазами…
- Они все светленькие.
- Ну этот, у которого футболка красная ещё! И мама тревожная!
- По-прежнему подходят все три!

И есть одна прекрасная девочка. Мы с Гариком запомнили ее, как Элисон Маленькая - эта характеристика подходила ей больше всего к моменту, когда она начала посещать центр.
Затем они исчезали на пару лет, и, появившись на занятиях вновь, Элисон больше не соответствовала своему прозвищу. Это теперь Элисон Большая. Она уже выше, крупнее большинства моих клиентов. И время пролетело так быстро… А вроде прошёл лишь миг!

Недавно с моей Нэт обсуждали, почему некоторые педагогические специалисты становятся, как бы сказать, «такими». Безоговорочно уверенными в своей правоте, высокомерно смотрящими на непутёвых родителей, всем видом «несущими истину» в массы, безапелляционными в суждениях. Это вещь сказывается не лучшим образом на качестве работы! Конечно, можно было бы описать всё термином «проф деформации», и этот термин подходит, но гораздо интереснее механизмы этого процесса, тот момент, когда «деформация» начинается, но ещё обратима.

Поэтому вернёмся к Элисон. Когда она вернулась на занятия, мой день был совершенно обычным. Около сорока детей в расписании каждый месяц - какая разница, плюс или минус один? Элисон зашла в кабинет, уселась за стол. Маленькая девочка с хорошим потенциалом превратилась в большую девочку с потенциалом уже не таким радужным. А я вроде остался таким же. Поверх зрения накладывается «сетка» плюсов и минусов, сравнение ребёнка «сейчас» и ребёнка «тогда», из памяти извлекаются архивы картинок и аудио. Элисон поменялась, но в худшую сторону. «Эх, где же вы были два года! Ходили бы ко мне, всё было бы отлично!». И тут красный звоночек - вот она, деформация!

Когда ты работаешь в такой стрессовой сфере, очень легко «поймать звезду». Со сложными детьми достаточно относительно малых усилий, чтобы достичь первых результатов - и эти успехи срывают крышу специалисту! Очень легко сказать себе «Я вытащил Джонатана из аутизма! Только я и мои занятия! Рекомендации мои, я, я, Я!». Поначалу грустно, а затем злорадно видеть одни и те же ошибки родителей, мурчать про себя «Ну я же говорил!» - а то и вовсе облетать это в слова, которые ты сбрасываешь камнепадом на голову незащищённого родителя. Со временем от скудости личностного развития или ограниченности в выборе литературы все события становятся в стройную линию, ведь наш мозг так любит простые причинно-следственные связи. И тебе одному уже понятна тайна аутизма, ты разбираешься во всём и сразу, можешь обозвать какой-то метод дрессировкой, а другой - хернёй, уже и препараты можешь посоветовать или чаще бить ребёнка по заднице. Истина так проста, но известна лишь тебе! Крайне приятно чувствовать себя идолом, жертвенной горой, источником уникальных знаний, к которому приходят на водопой потерявшиеся путники со своими сложными детьми. Так и хочется вместо тахты влезть на этот трон, спустить ножки, брызгать желчью, закатывать глаза и театрально поднимать брови: «Ну а вы как думали, милочка?!».

Держать руку на пульсе. Участвовать в супервизиях или интервизиях. Копаться в себе, оценивая, не «отлетел» ли ты прямо сейчас. Задача специалиста в том, чтобы сознательно поддерживать себя в состоянии «новичка» в профессии, вечно сомневаться, перепроверять, не обрастать защитной коркой, учиться, признаваться себе в своей некомпетентности.

Выгорание неизбежно. Деформация неотвратима.

Мы принимаем бой.