Эпизод: «Розарий из шипов»

Сны Ольги были не отдыхом, а продолжением службы. Каждую ночь её сознание возвращалось в ту самую, душную церковную школу с витражными окнами, пропахшую ладаном, воском и страхом.

В центре её ночного кошмара стоял он - хормейстер К., человек с лицом ангела-хранителя и руками тюремщика. В реальности он был красив: с проникновенными бирюзовыми глазами и голосом, который сравнивали с течением мёда - низким, бархатным, идеально поставленным. Этот голос опутывал её, как удав, когда он выделял её из хора: «Голосок у тебя, Оленька, ангельский. Ты - избранная. Особенная». Он дарил ей белые розы, стебли которых всегда были обёрнуты бумагой, чтобы она не укололась. Он учил её «правильной» осанке, поправляя плечи, и его пальцы задерживались на её ключицах дольше, чем нужно. Он говорил о чистоте, о предназначении, о том, как она создана для «высокого служения», глядя на неё так, будто уже видел её в белом подвенечном платье у алтаря - своего алтаря.

В кошмарах его образ искажался, становясь метафорой ужаса. Его руки превращались в острые, ползущие лозы, покрытые шипами. Они обвивали её с головы до ног, сковывая, впиваясь в кожу сквозь платье. Его глаза - те самые, бирюзовые - увеличивались до размеров иллюминаторов, становились гладкими, как полированное стекло, абсолютно пустыми, но всевидящими. В них отражалось её собственное, искажённое страхом лицо. Она была в клетке, а он - сама клетка, живая, дышащая, цветущая ядовитыми розами.

Самый страшный сон пришёл после новости о его смерти. На него в пустом зале рухнул массивный каменный крест, сорвавшийся с постамента. Её первой мыслью после этой новости было не облегчение, а леденящий ужас. А потом - этот сон. Её хоронят заживо. Не в гробу, а запирают в той самой тесной коморке исповедальни, где она однажды нашла его - с закрытыми глазами, вдыхающим аромат её украденного нижнего белья.
Во сне он был связан с ней веревкой. И из его глаз, рта, из-под ногтей начинали пробиваться те самые шипастые лозы. Они впивались в её тело, сшивая их вместе в одном "могильном" объятии.
Ольга проснулась с криком, зажатым в подушке, с ощущением, что шипы всё ещё торчат у неё в рёбрах.

У неё развилось глубокое, рефлекторное отторжение к голосам. Мягкие, бархатистые баритоны, «дикторские», поставленные - от них её буквально тошнило. В горле вставал ком, по спине бежали мурашки. Это был голос К. Голос, который ласкал, прежде чем поработить. Голос, который лгал с непревзойдённой убедительностью.

Именно поэтому, впоследствие, её так необъяснимо тянуло к Барону.

Барон был его полной, кардинальной противоположностью. Его голос был другим - это не был баритон. Это был низкий, подземный гул, словно доносящийся из глубокой шахты. Он не тек, как мёд - он произносился, отчеканивался, как приговор. В нём были слышны хрипотца, легкая сиплота от сигарет, стальная проволока абсолютной искренности. Он никогда не льстил. Он констатировал.
«Ты ранена». «Это опасно». «Ты права». Его голос не обволакивал - он рассекал ложь и неопределённость вокруг неё. Он был грубым, неотёсанным, иногда рваным от усталости, но в этой грубости была честность, которой она не слышала ни от кого.

Когда Барон говорил, её тело не сжималось в комок страха. Наоборот. Оно, вопреки всем травмам, расслаблялось. Его голос не напоминал ей о клетке. Он напоминал о скале, о которую разбиваются волны. О прочном, холодном, но надёжном укрытии.

Её тяга к нему была не только эмоциональной или интеллектуальной. Она была физиологическим актом исцеления. Её нервная система, изнасилованная сладкими речами К., инстинктивно искала антидот. И находила его в хриплом, непесенном, честном голосе человека, который видел в ней не «избранную», не «ангела», а просто Ольгу - раненую, сильную, сложную и свою.

Ей снились розы из шипов. А наяву её защищал человек, пахнущий не цветами, а металлом, ментолом и правдой. И в этом диссонансе заключалось её спасение.