Владимир не трогал её физически, пока кот был в комнате. Его насилие было другим: унизительные прозвища («чучело», «шлюха»), крики, хлопанье дверьми, скандалы из-за любой мелочи. И редкие, но меткие шлепки, тычки, сильные захваты за руку, ремень по спине, когда Марсик был на кухне. Синяки от его пальцев она научилась скрывать. Так же, как научилась скрывать всё.

Её стиль стал её панцирем и протестом одновременно. Мать диктовала: никаких штанов, никакой яркости, никакого «панибратства». Ольга приняла эти правила и довела их до абсурда. Она носила старинные, винтажные платья в пол, купленные за копейки на барахолках или доставшиеся от прабабушки (неважно, от своей или чужой). Многослойные, с высокими горлами, длинными рукавами. Они скрывали тело, синяки, дрожь. Делали её похожей на призрак из другого века, затерявшегося в хрущёвке. Белокурые волосы неестественной, холодной красоты она зачесывала назад и укладывала в тугой, бездушный пучок или косу - ей говорили «не смей выделяться». Никакой косметики - только бледность, синяки под глазами от бессонницы и огромные, серо-синие глаза, в которых плавала вечная тревога и глубокая, затаённая дума.

Она говорила шёпотом. Двигалась бесшумно. Её мир сузился до размеров комнаты, где жили она, её книги по искусству, флейта (единственное, за что она могла зацепиться) и рыжий комок меха на подушке. Она научилась быть идеальной церковной мышкой: тихой, незаметной, бесплотной. И внутри этой мыши тлел неугасимый огонёк ярости, тоски и жажды красоты, которую она выплёскивала на страницы дневника тайным шифром и на холсты красками, которые прятала под кроватью. И ждала. Ждала, когда же её наконец увидят. Не как проект матери, не как раздражитель отца, а просто как Ольгу. Или когда рыжий лев на её кровати перестанет быть единственной стеной между ней и миром, который хотел её уничтожить.