Эпизод: «Церковная мышь и рыжий лев»

Детство Ольги проходило в двух режимах: громком терроре и тихом сопротивлении.

Квартира Глазовых была музеем несбывшихся амбиций. София, мать, экскурсовод в Эрмитаже, видела в дочери не ребёнка, а шедевр, который предстояло создать. Каждая деталь жизни Ольги была спроектирована, как экспозиция. Беспорядок был кощунством. Проявление воли - вандализмом.

Мать была куратором. Она водила семилетнюю Ольгу на бесчисленные кружки: фортепиано (метроном отбивал секунды, за которые нужно сыграть безупречно), французский (акцент должен быть парижским, как у их предков), живопись (только классическая техника, никакого «мазни»). Успехи принимались как данность. Неудачи - как личное оскорбление. «Мы с тобой не такие, как все, Оленька. Мы - особенные. Мы должны это доказывать». Доказательствами были грамоты, похвальные листы, восхищённые взгляды чужих людей. Внутри у Ольги росла пустота, идеально отреставрированная, как фреска на музейной стене.

Единственным прорывом, бунтом цвета в этой серой схеме, стал балет. Не по инициативе матери, а по воле случая - школьный кружок. И там, в пыльном зале, под скрип старых балетных станков, Ольга открыла чудо: её тело, этот инструмент для достижения «идеала», могло говорить. Не словами, которые всегда были неправильными, а движением, полётом, болью растяжек, которая была честной и своей. Она была счастлива.
Мама записала её в отдельную балетную школу. Несколько месяцев в её жизни был ритм, отличный от тиканья метронома - ритм музыки и собственного дыхания.

А потом пришёл отец. Вернее, его тень - бутылка и пустота в кошельке. Владимир Глазов, когда-то перспективный работник внутренних органов, теперь - клубок озлобленности и водочного пара. Деньги семьи текли в бездонную бочку его зависимости. И однажды их не хватило на оплату балетной школы. Не на новое платье - на саму возможность танцевать.

София, стиснув зубы, объявила об этом в прихожей, не глядя дочери в глаза.
- Придётся сделать перерыв. Папины трудности.
- Но я могу ходить в школьный кружок, он бесплатный…
- Школьный кружок? - мать фыркнула, и в этом звуке было столько презрения к чему-то «бесплатному» и «общедоступному», что Ольга физически почувствовала удар. - Ты будешь заниматься с дилетантами? Нет. Или всё, или ничего.

Это было «ничего». Её отчислили. Не за отсутствие таланта, а за неуплату. Ей было тринадцать. Мир снова стал бесцветным и тихим. В ту ночь, сидя в ванной с безупречно чистым кафелем, она взяла лезвие от точилки для карандашей, которое прятала от матери (беспорядок в пеналах тоже пресекался). И провела тонкую, точную линию на внутренней стороне бедра, там, где не видно. Не от боли. От невыносимой тишины. Чтобы хоть что-то внутри отозвалось настоящей, острой, простой болью. Чтобы доказать себе, что она ещё жива. Кровь была тёмно-красной на фоне белой кожи. Ольга смотрела на неё с тем же клиническим интересом, с каким мать рассматривала трещины на старых иконах. Первый протокол собственного повреждения.

Школа не была спасением. Церковно-приходская, с дисциплиной казармы и лицемерием святой обители. Она была там невидимкой. Девочка в одинаковой со всеми форме, с безупречно зализанными в тугой пучок волосами цвета бледного льна. Её не травили - её не замечали. Что, возможно, было ещё страшнее.

Её крепостью, её единственным союзником и защитником был Марсик. Рыжий персидский кот, клубок солнечного меха с медными глазами и характером старого гвардейца. Он пришёл в дом котёнком, подарком матери в редкий момент сентиментальности, и выбрал Ольгу сразу. Он был её тенью, её грелкой, её часовым. Когда в квартире начинал греметь отец, Марсик вставал между ним и Ольгой, распушив шерсть и шипя таким низким, первобытным урчанием, что даже пьяный Владимир отступал, бормоча проклятия. Кот спал у неё на груди, ловил её слёзы шершавым языком и смотрел на мир так, будто знал все его секреты и презирал их. Пока был Марсик, в её личной вселенной был лучик тёплого, немого, безусловного заступничества.