Он назвал её Катей - пусть видит, на что она способна. Пусть видит его «золото».

Она не слышала его шагов, услышала тишину за дверью. Ту самую, леденящую тишину его присутствия. Потом - тихий стук костяшками пальцев.

- Азиза.

Она испуганно швырнула нож под кровать, прижала ладони к порезам, пытаясь остановить кровь, запачкав ладони. Она ждала гнева, вырванной с петель двери, крика.

Дверь открылась. Он стоял на пороге. Его лицо было серым.. И его глаза… Она никогда не видела у него таких глаз. Это были не глаза Барона Ворона. Это были глаза Юры, испуганного мальчика, загнанного в угол миром, который он не понимал. Стеклянные, широко раскрытые, абсолютно беззащитные.

Его взгляд упал на её окровавленные руки, прижатые к предплечьям, на красные полосы на бледной коже. Он не двинулся с места - простоял так вечность. Потом - развернулся и ушёл.

Барон вернулся с зелёной металлической аптечкой, той самой, военной, от прабабушки Эдны. Присел перед ней на корточки. Молча взял её за запястья - его пальцы были ледяными, отвёл её руки в стороны. Он не сказал ни слова, начал обрабатывать порезы антисептиком. Вата окрашивалась в бурый цвет.

И тут она увидела. Его руки дрожали мелкой, предательской дрожью, которую не мог остановить. И по его неподвижному, остекленевшему лицу покатились слёзы - бесшумные, тяжёлые. Они падали на её руки, смешиваясь с кровью и хлоргексидином.

Это было страшнее всего. Его молчаливые слёзы.

И тогда в ней что-то прорвало дамбу. Последовала истерика.
- Прости! Пап, прости меня, прости! Я не хотела, я не знаю, что со мной! - она рыдала, её тело билось в судорогах, слёзы и сопли текли ручьями.

Он не говорил «всё хорошо» и не утешал. Он отпустил её запястья, и вдруг, резким движением, обхватил её, прижал к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. И зарылся лицом в её шею. И издал звук - сдавленный, животный, раздирающий рёв полного, абсолютного отчаяния. Он трясся, прижимая к себе её, свою девочку, которую чуть не потерял, которую сам же и ранил до крови.

Они плакали вместе, она - громко, по-детски, выкрикивая слова, он - беззвучно, яростно, всем телом.

Когда шторм стих, они сидели на полу, обнявшись, среди разбросанных бинтов и окровавленной ваты. Лоб Азизы был прижат к его плечу. Его губы касались её макушки.

- Больше никогда, - прохрипел он, и это было не приказание, а мольба. - Пожалуйста. Если я… если я сделаю больно. Скажи. Сразу. Если тебе больно - скажи. А я… я тоже постараюсь.

- Я тоже, - выдохнула она, и это было первое за много лет честное, без злобы, слово между ними.

Этот день стал шрамом на обоих. Но шрамом, который сшил их вместе.

Через год, на месте тонких белых полосок, расцвело тату. Не мрачное, а светлое. Яблоня с раскидистыми ветвями, усыпанная нежными цветами. И на одной из ветвей - деревянные качели. А на качелях, откинувшись назад, с растрёпанными тёмными волосами и беззаботной улыбкой, качалась девочка. Та самая, семилетняя, которая верила, что папа - Бог, способный прогнать любых вампиров. Она навсегда осталась там, в этой татуировке. Напоминание. И обещание. Обещание, что из ран может вырасти что-то живое.