Эпизод: «Прививка»

Двенадцать лет - это возраст, когда мир перестаёт быть данностью и становится выбором. Для Азизы - выбор сделали за неё: резко, без компромиссов, как всегда и бывало в её жизни.

- Тебе нужно узнать отца, - говорила Анна, гладя её по голове, а её тёплые, янтарные глаза были полны боли. - Он твой папа. Он скучает. К тому же, Дима растёт.. Вам нужно быть раздельно, а у меня только две комнаты - ваша и моя..
Ты всегда можешь прийти к нам. В любое время. Ты - наша.

Но слова «наша» тонули в ужасе перед словом «его». Отец был мифом, рождественским волшебником в чёрном пальто, чей запах - холодный ветер, сигареты и что-то химическое - выветривался из памяти быстрее, чем исчезали подарки. Её мир был здесь: запах пирогов, скрип половиц в старой квартире, брат Дима, спящий наверху двухъярусной кровати, их общие тайны и ссоры. Это был мир теплой, живой плоти, а не ледяных абстракций.

Переезд стал актом казни. Она билась в истерике, как загнанное животное, пока Анна, бледная, с намокшими от слёз ресницами, молча складывала её вещи в картонные коробки. Дима, пятиклассник с перекошенным от горя лицом, сидел на полу в её опустевшей комнате и не мог вымолвить ни слова. Азиза кричала на отца по телефону, а он молчал, и это молчание было хуже любых ругательств - окончательный приговор.

В такси она рыдала, уткнувшись в стекло, её лицо было красным, опухшим, безобразным от слёз и ненависти. Коробки с её жизнью давили на неё сзади, как груз вины, которую ей вменяли без её ведома.

Квартира отца встретила её морозным дыханием пустоты. Не беспорядка - безупречного, стерильного, мёртвого порядка. Воздух пах пылью, старой бумагой и тоской. Её комната была не детской, а кабинетом с кроватью: голые стены, пустой книжный шкаф, письменный стол, стоящий точно по линейке.

- Зато у тебя будет своя комната, - сказал Барон, стоя в дверях, и в его голосе прозвучала неуклюжая попытка ободрения. Она посмотрела на него с таким отвращением, что он отвёл взгляд.
Своя комната.. М-да. Она бы променяла все комнаты на свете на скрипучую двухъярусную кровать Димы и шепот в темноте.

Отец превратился в тюремщика, тирана, ходячий труп. Его непробиваемая холодность, его привычка исчезать в морге на сутки, его молчаливые ужины - всё это было доказательством: он не хотел её. Он отверг когда-то, и теперь просто исполнял долг. Его Богоподобие из детских воспоминаний рассыпалось, обнажив сколотую, бездушную статую.

Она объявила войну за внимание, за реакцию, за доказательство, что в нём есть что-то живое. Она красила волосы в кислотные цвета, включала музыку на полную громкость, разбрасывала вещи, опаздывала с прогулок, хамила. Он не поддавался. Он просто констатировал нарушения. «Музыка после одиннадцати - против правил дома». «Нельзя возвращаться домой позже 9-ти». Его спокойствие было оружием массового поражения, и оно сводило её с ума. Она ненавидела его тихую, методичную победу.

И вот, в пятнадцать, после особенно жёсткой стычки из-за прогула школы и сигарет, которые он нашёл у неё в рюкзаке, она выкрикнула что-то про то, что он сгнил заживо. Он стоял, прислонившись к косяку кухонной двери, и вдруг, тихо, почти задумчиво, сказал:

- Ты ведёшь себя сейчас даже хуже, чем твоя мать. По крайней мере, она разрушала только себя.

Мир рухнул. Не от крика, а от тишины, с которой эти слова упали в пространство. От сравнения с НЕЙ.. Они были произнесены не в ярости, а с леденящей, клинической констатацией. И они попали точнее любого ножа.

Азиза отступила, как от удара. Повернулась, вошла в свою комнату и закрыла дверь, но не заперла её. Замок был бы криком. Открытая дверь - приглашением стать свидетелем.

Она не закричала, села на пол, спиной к кровати, взяла канцелярский нож для резки бумаги - острый, тонкий, невыразительный. И провела им по коже предплечья, достаточно, чтобы превратить внутреннюю невыносимую боль во внешнюю, понятную, контролируемую. Одна полоса. Другая. Третья. Кровь выступила тёмными, почти чёрными каплями, затем собралась в струйки. Это было не страшно, это было справедливо.