Она слушала, уставившись в потолок, где отражались огоньки гирлянды, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Потом, во сне, она перекатилась, и её головка, с тёмными, вьющимися волосами (его волосы), нашла себе место у него на груди, прямо под ключицей.

Барон замер. Книга опустилась. Он смотрел в потолок, чувствуя под щекой тепло её головы, слыша ровный стук её сердца сквозь ткань рубашки. Его рука, лежавшая вдоль тела, нерешительно приподнялась, замерла в воздухе, и наконец, невероятно мягко, как при касании к редкому экспонату, легла ей на спину.

В этот момент из кухни вышла Анна. Она увидела эту картину: её брат, жёсткий, сломанный, отгородившийся от мира ледяной скорлупой, лежит, обняв свою дочь, а его лицо в полумраке освещено не гирляндой, а выражением такой обнажённой, тихой муки и любви, что у неё перехватило дыхание. Она не сдержалась. Тихо, на цыпочках, взяла с комода старую «мыльницу» и щёлкнула.

Звук затвора был похож на падение снежинки. Барон повернул голову, его взгляд встретился с её. В нём не было ни гнева, ни раздражения. Только вопрос. Анна просто улыбнулась, положила палец на губы и ушла.

Через пять лет, когда Азиза уже жила с отцом, Анна отдала ей фотографию. Небольшую, слегка размытую. На ней - девочка, спящая на груди у человека в чёрной рубашке. Видна только его сильная рука, бережно лежащая на её спине, и часть лица - сомкнутые губы, тень от длинных ресниц на щеке.

- Это твой папа, - сказала Анна. - Вот какой он на самом деле.

С тех пор эта фотография стояла, а потом и висела, в комнате Азизы всегда. В простой деревянной рамке. Не как икона. Как доказательство того, что под броней из льда и сарказма бьётся живое, тёплое, способное на бесконечную нежность сердце. И что она, Азиза, однажды коснулась его души. В ту самую новогоднюю ночь, когда вампиры были всего лишь нарушителями биологических циклов, а отец был просто отцом, который не пил и читал ей сказки до самого сна.