Эпизод: «Азиза»

Двадцать один год пах анисовой водкой, сигаретным дымом и безнадёжностью. Их квартира была не гнездом, а берлогой, временной стоянкой для двух неприкаянных душ. Везде царил творческий, ядовитый хаос Кати: заляпанные фиолетовой и чёрной краской холсты прислонены к стенам, на полу валялись книги по арабистике с закладками в виде восточных монет, пепельницы переполнены окурками с фиолетовой помадой. Воздух был густым, сладковатым от благовоний, которые Катя жгла, чтобы перебить запах сырости.

Юрий, которого в этих кругах уже звали Бледным, стоял посреди этого ада, чувствуя себя самым организованным предметом в комнате. На нём были чёрные, выгоревшие джинсы с цепью на бедре, растянутая футболка какой-то мрачной пост-панк группы, и в ушах поблёскивали серебряные кресты. Его волосы, стриженные в нелепый маллет, и пирсинг в брови не делали его своим в этом хаосе. Они лишь подчёркивали его внутреннюю, ледяную дисциплину, которая контрастировала с внешним антуражем, как скальпель на бархатной подушке.

Он знал. Ещё до того, как Катя купила тест, её бурлящая, неукротимая энергия смешалась с чем-то новым, тихим и непонятным. А потом был врач, УЗИ, и монитор, на котором пульсировала крошечная, совершенная точка. «Девочка», - сказал врач, и это не было сюрпризом. Это было логическим завершением формулы, которую он подсознательно вывел: Катя, такая яркая, такая огненная, не могла произвести на свет ничего, кроме драгоценности.

Сама Катя стояла на узком, балконе. На ней была только его старая чёрная майка, сползающая бретелькой с одного плеча, и тонкие колготки в сетку. В руке - сигарета. Она курила, глубоко затягиваясь, будто пыталась вдохнуть в себя спокойствие. Её ярко-синяя чёлка, выгоревшая у корней, падала на глаза. Она смотрела не на город, а куда-то сквозь него.

- Азиза, - сказала она в тишину, и слово повисло в облаке дыма.

Юрий, стоявший в дверном проёме, не пошевелился.
- Что?

- Имя. Азиза. - Катя обернулась. Её глаза, подведённые чёрным, светились странным, почти лихорадочным блеском. - На арабском это значит «золото». «Драгоценная». А ещё… «неукротимая». - Она ухмыльнулась, обнажив острые клыки. - Будет нашим золотом, Бледный. Чистым. Не таким, как мы. Или… таким же. Неукротимой.

Он молчал. Он слышал в этом имени не только красоту. Он слышал приговор и обещание. Обречение на ту же яркую, опаляющую судьбу и клятву, что это будет самое ценное, что они создадут.

- Ты уверена? - наконец произнёс он. - Это… большое обещание. Имя.

- А ты хотел бы что-то мелкое? - она фыркнула, сделала последнюю затяжку и швырнула бычок вниз, в темноту. - Мы с тобой не для мелкого. Мы либо золото, либо пепел. Она будет золотом. Моим золотом.

Она прошла мимо него обратно в комнату, и от неё пахло осенью, табаком и её духами - тяжёлыми, с нотами пачули и чего-то гнилого, сладкого. Она села на диван, обняв подушку, и её взгляд стал отстранённым, смотрящим в будущее, которое она уже, казалось, видела и… боялась.

Юрий остался на балконе. Он смотрел на точку в темноте, куда упал окурок. В его груди, под рёбрами, где обычно была только тихая, упорядоченная пустота, скреблось что-то новое - острое, животное.. ответственность. И страх. Не за себя. За эту крошечную точку на экране. За их «золото».

Он не знал тогда, что через восемь месяцев, держа на руках крошечное, тёплое существо с Катиными веснушками и его же карими, неспокойными глазами, он испытает момент такой хрупкой, невыносимой нежности, что ему захочется сжечь весь мир, чтобы оградить её от любой угрозы.

Он не знал, что золото окажется слишком тяжёлым испытанием для Катиной хрупкой химии счастья. Что серые будни материнства, крики по ночам и запах детской присыпки окажутся сильнее её. Что она, спасаясь от удушья обыденности, снова нырнёт в знакомый, тёмный омут, из которого он однажды её вытащил. И что ему, Бледному, превращающемуся в нечто иное, придётся взять скальпель не для препарирования, а для хирургического отсечения.