То, чем она когда-то его пленила, теперь оборачивалось для него пыткой. Её невесомость, исступлённая жажда куража давили на него неподъёмным грузом. Ей хотелось ловить каждый миг на лету, а ему покоя: недописанное меню будущего ресторана превратилось в настоящую удавку. Всю накопившуюся усталость Эмильен срывал на ней за её беспечность. Он был из семьи, где каждый шаг давался потом и кровью, а Симона со своими сомнительными титулами и лёгким фарсом даже вообразить не могла, каково это, всю жизнь грести против течения.
В августе свет окончательно испортился. Исчезла слепящая пелена, оставив тяжёлое послевкусие, в котором громкие слова потеряли товарный вид. О планах больше не вспоминали: кому охота мусолить роман, у которого изначально не было внятного продолжения?
Их диалоги съёжились до ультимативного минимума и превратились в сухие щелчки выключателя. Симона то и дело сбегала на балкон выдыхать дым в душный ночной мрак. Эмильен притаскивался домой за полночь. Скидывал куртку, пропахшую кухней и каторжной усталостью, и подолгу застаивался в темном коридоре. Он прекрасно знал: им давно пора сесть и выложить всё начистоту. Но привычно откладывал неизбежное, прячась за спасительную рутину – новые закупки, расчеты, бесконечные меню. А потом просто проходил на кухню, утыкался лбом в её пропахшую табаком макушку и бросал в пустоту:
– Хлеб остался?
– Нет, – хрипло отзывалась она из темноты. – Надо купить.
– Завтра.

Никакого «завтра» не полагалось. Они замерли в ожидании осени, будто решения апелляции, надеясь, что погода избавит их от необходимости марать руки. Выметет сор холодным ветром, и дело с концом. Люди вообще мастера перекладывать тяжесть решений на времена года: мы полагаемся на ливни и бегущие стрелки, уповая, что время само прикончит то, на что не хватает воли.

Двадцать пятого августа в старой потрепанной книге Симона отыскала строчку о крестьянах и летних кострах, разведенных для того, чтобы продлить угасающий день. Но солнце не задерживается по воле людей – оно неуклонно уходит в сумерки, и любовь живет по тем же законам. Разве она гаснет сразу? Нет, она продолжает струиться, ледяным лучом режет глаза в пустой комнате, когда партия уже сыграна, а тишина становится осязаемой.

Первого сентября она уехала в Париж. В одну сторону.