Между страницами старого тома обнаружился отрывной билет. Кто-то его туда положил? Быть может, это след давней рассеянности или случайная мелочь после поездки в полупустую базилику на окраине?

Память со временем ведёт себя, как полотна Возрождения: краски тускнеют, слои лака темнеют, подлинный цвет не ухватить, остаётся лишь домысливать детали или фантазировать о том, как всё могло быть.

Совсем другое дело лето. Летом всё обнажается иначе. С раскалённой, липкой ясностью. Воздух становится густым, как сироп, и от него некуда деться. В июне солнце начинает работать на износ, раздаёт щедроты налево и направо, выжигает тени, замазывает углы и вливает в вены такую ослепительную, одуряющую уверенность, будто жизнь и вправду можно начать сначала.

И ведь правда... Величие человеческой глупости неизменно питается одной и той же иллюзией: блаженной верой в то, что зимняя меланхолия ушла в прошлое и потеряла над нами всякую власть.

Ровно год назад в классическую мышеловку угодила Симона, маркиза де Консумьен, особа с фамилией, будто специально выписанной с бульвара Капуцинок. Помимо выдающегося легкомыслия, за ней числился целый штабель титулов, набросанных шариковой ручкой на салфетке в баре квартала Маре. Рассудив, что смена декораций станет лучшим способом поправить сердечные дела, она легко распрощалась с Парижем.

Впрочем… Торчать в столице в разгар сезона всё равно что замуровать себя в мавзолее. Каменный лабиринт улиц источает лишь испарения суеты да сопревшие амбиции, и в сравнении с этим мокрые следы на кафеле у бассейна покажутся не самой худшей перспективой.

Сама встреча развернулась с неотвратимостью дурацкого совпадения. Симона застряла у будки фотоавтомата, ожидая заветную ленту из шести гримас, что вскоре осядут под магнитом на холодильнике. Наперерез ей, угрюмо думая о сэндвиче за 4 евро 20 центов и пустых карманах, шёл Эмильен Мартен. Столкнуться с мадемуазель в самый момент выплёвывания карточек он, конечно, не планировал, но у судьбы на этот счёт имелись свои виды.

Понеслось. Вино натощак сошло за утончённый маньеризм, а тесная мансарда под самой крышей за закономерную расплату по счетам случайных знакомств.

Видит бог, ни одна живая душа на той пыльной площади не подозревала, в какую безумную авантюру выльется эта встреча и как скоро оба умчатся покорять одуревший от зноя Бордо.

Рассудок сдал позиции мгновенно. Каждое утро начиналось у воды: Симона с холодным прищуром гастрокритика ковыряла блокнот, фиксируя впечатления от очередного бистро, пока Эмильен колдовал над тарелкой, проверяя на прочность новые кулинарные дуэты. Они пили вино вместо воды, забывали про сон и любили так яростно, словно впереди не было ничего, кроме этого лета.

Раскол случился в середине июля, в день взятия Бастилии, когда провинциальные улицы захлёбываются медью оркестров и накопившейся за год скукой. Симона и Эмильен тоже поплелись на окраинные пустыри, куда весь город стекался смотреть фейерверки, но вместо катарсиса столкнулись с глухим, ничем не прикрытым раздражением.