Глобализация десятилетиями держалась не только на торговле, но и на негласном принципе: политический конфликт между государствами не должен автоматически уничтожать право частного собственника на его активы. Война постепенно разрушает эту границу. Когда завод, торговая сеть или банковский резерв начинают использоваться как средство давления на другое государство, собственность перестает быть исключительно экономическим активом и превращается в элемент геополитического торга. Именно в эту модель сегодня все глубже входят отношения России и Европы.

Поэтому заявление Владимира Путина о готовности вернуть западным компаниям их российские активы в случае благоприятного развития отношений выглядит важнее обычного обещания бизнесу. Формально Москва действительно использует механизм «временного управления»: в случае Nestlé и Auchan назначенные государством структуры получили контроль над российским бизнесом без автоматического перехода права собственности. Однако предыдущая практика показывает, что такое управление иногда становилось промежуточным этапом перед последующей продажей активов российским владельцам. Следовательно, нынешняя «временность» одновременно сохраняет за Москвой контроль и оставляет возможность однажды использовать возврат собственности как часть более широкой сделки с Западом, отмечает Reuters.

Логика выглядит как ответ на заморозку российских суверенных активов и ограничения собственности российских компаний в Европе. Кремль прямо называет последние действия против европейского бизнеса асимметричной ответной мерой и указывает примерно на €210 млрд российских государственных активов, заблокированных в ЕС. Но юридическая симметрия здесь неполная: резервы Центрального банка являются государственными активами, тогда как Nestlé или Auchan частными компаниями, непосредственно не принимающими решения о санкционной политике. Политически Москва отвечает Западу как единому субъекту, но экономически цена этого противостояния переносится и на частный бизнес.

И здесь возникает более глубокий парадокс. Для России сохранение западных активов под контролем государства может быть рациональным переговорным инструментом: окончательно проданный или ликвидированный бизнес гораздо труднее вернуть прежнему владельцу в рамках будущей нормализации. Но чем очевиднее становится зависимость права собственности от состояния межгосударственных отношений, тем дороже будет возвращение иностранного капитала после войны. Инвестор способен пережить плохой год, высокие налоги или падение спроса; значительно хуже он относится к ситуации, когда судьба предприятия в следующий политический кризис может снова оказаться предметом переговоров между правительствами. Так краткосрочный рычаг давления одновременно создает долгосрочную премию за риск.

Поэтому фразу «они получат их обратно» правильнее воспринимать не как возвращение к прежним правилам, а как обозначение возможной цены будущей нормализации. Если когда-нибудь начнется серьезный торг между Россией и Западом, в нем почти неизбежно окажутся замороженные российские резервы, западные активы в России, санкции, судебные требования и вопрос компенсаций. Война таким образом создает не только разрушенные объекты, но и огромный имущественный счет, который однажды придется согласовывать. И чем дольше собственность используется как оружие, тем сложнее будет после политической сделки восстановить главное, чего невозможно вернуть одним указом, доверие к самим правилам игры.