Многополярность обычно звучит как обещание более справедливого мира: один центр перестает определять правила для остальных, влияние распределяется между несколькими государствами и регионами. Но сама по себе смена количества центров силы еще ничего не говорит о качестве международного порядка. Можно устранить одну гегемонию и получить вместо нее несколько региональных гегемоний, каждая из которых будет требовать особого учета собственных интересов. Поэтому главный вопрос постзападного мира заключается не столько в том, ослабнет ли влияние Запада, сколько в том, какие правила будут действовать между новыми центрами силы и государствами, оказавшимися между ними.

Именно через эту оптику интереснее читать материал Le Monde о выступлении Владимира Путина на «Валдае». Российский президент связывает войну в Украине с более широким кризисом западноцентричного порядка и утверждает, что международная система постепенно становится более многополярной. Сам этот тезис нельзя просто списать на российскую риторику: Индия, страны Африки и Латинской Америки также давно требуют большего представительства в международных институтах. Но российская версия происходящего добавляет к этому собственную логику: Москва считает, что безопасность крупных держав и их стратегические интересы должны учитываться другими государствами. Получается, что Россия выступает не столько против существования иерархии как таковой, сколько против системы, в которой право определять ее правила преимущественно принадлежит Западу.

Особенно хорошо это противоречие видно на примере реформы ООН. Путин предлагает увеличить роль Азии, Африки и Латинской Америки, а Кремль поддерживает расширение постоянного состава Совета Безопасности. Однако одновременно Москва настаивает на сохранении права вето нынешних постоянных членов, включая саму Россию. Иными словами, существующий порядок предлагается сделать более представительным, но не настолько, чтобы нынешние великие державы лишились своих особых привилегий. Это не уникально для Москвы: государства вообще редко требуют международной реформы, которая одновременно существенно ограничивала бы их собственное влияние. Но именно поэтому российскую многополярность точнее понимать не как отмену политики силы, а как ее перераспределение между большим числом центров.

Отсюда возникает более сложный парадокс самой войны в Украине. Российская аргументация исходит из того, что решения Киева в сфере безопасности не могут существовать отдельно от интересов Москвы; украинская и западная позиции, напротив, исходят из права Украины самостоятельно определять внешнеполитический курс. Поэтому спор идет уже не только о территории или НАТО, сталкиваются две версии суверенитета. Если многополярность означает, что каждая великая держава получает вокруг себя пространство особых интересов, то положение государств между такими центрами силы может стать не свободнее, а сложнее. Мир становится менее зависимым от одного центра, но потенциально получает больше границ, на которых интересы нескольких центров начинают пересекаться.

Поэтому наиболее содержательная часть валдайской речи не утверждение о скором «конце Запада», а вопрос о том, что придет после относительного ослабления его доминирования. Путин сам признает, что переход мировой системы сопровождается ростом риска международных конфликтов. Постзападный мир вполне может стать более представительным, но это вовсе не гарантирует, что он станет более равноправным или более мирным. Возможно, главный конфликт XXI века будет заключаться уже не в борьбе одного порядка с его противниками, а в попытке нескольких крупных держав одновременно установить пределы собственной силы. И тогда настоящим испытанием многополярности станет не то, сколько государств получат право говорить громче, а то, смогут ли они согласиться с правилами, которые одинаково ограничивают и соперников, и их самих.