Военнопленный в большой войне почти никогда не остается просто пленным. Чем больше информации, символического значения и дипломатической ценности сосредоточено в одном человеке, тем быстрее его судьба становится частью политики государств. Он одновременно может быть источником разведданных, доказательством участия третьей страны в конфликте, кандидатом на обмен, перебежчиком и аргументом в информационной войне. Проблема начинается там, где ценность человека для большой политики становится выше его права самостоятельно распоряжаться собственной судьбой.

Такую историю описывает The Times на примере двух северокорейских военнослужащих Ри и Пэка, захваченных Украиной в Курской области и впоследствии переданных Южной Корее. Для Киева их плен имел очевидное политическое значение: живые военнослужащие КНДР были наглядным подтверждением того, что северокорейские подразделения непосредственно участвуют в войне на стороне России. Зеленский публично рассказывал об их судьбе, а 23 сентября уже с трибуны Генассамблеи ООН сообщил, что оба пленника были отправлены в Южную Корею. Сам Сеул фактически подтвердил передачу, подчеркнув, что решение принималось с учетом желания самих военнослужащих и гуманитарных принципов.

Но здесь интерес Украины и интерес Южной Кореи разошлись. Для Киева публичность усиливала аргумент о международном характере войны и участии КНДР. Для Сеула, напротив, было выгоднее провести операцию максимально тихо: президент Ли Чжэ Мён заявил, что стороны заранее договорились не разглашать передачу, и назвал публичное заявление Зеленского нарушением этой договоренности, способным создать дипломатические и политические проблемы. Один и тот же эпизод оказался политически полезным для одной стороны и политически неудобным для другой, хотя обе формально участвовали в одном решении.

Есть и более сложная правовая сторона. Третья Женевская конвенция требует защищать военнопленных от «общественного любопытства», а Международный комитет Красного Креста отдельно подчеркивает, что публикация их изображений, персональных данных или записанных интервью может нарушать эту защиту даже тогда, когда пленник внешне согласен на публичность: человек находится в полной зависимости от удерживающей его стороны, поэтому свободное согласие трудно отделить от обстоятельств плена. Это правило одинаково применимо независимо от того, кто держит пленных: Украина, Россия или любое другое государство. Информационная война заинтересована показать лицо пленного; гуманитарное право, наоборот, пытается вернуть ему право перестать быть публичным объектом.

И в этом, пожалуй, находится ядро всей истории. Ри и Пэк успели побыть солдатами КНДР, российскими союзниками на фронте, украинскими военнопленными, источниками информации, потенциальными объектами обмена, перебежчиками и, наконец, предметом спора уже между Киевом и Сеулом. Чем глобальнее становится война, тем легче отдельный человек превращается в дипломатический актив, которым государства обосновывают собственные решения. Международное право существует именно для обратного: напоминать, что даже человек, чья биография имеет огромную политическую ценность, не перестает быть человеком. И, возможно, главный вопрос этой истории заключается не в том, какая сторона получила от нее больше информационных преимуществ, а в том, удалось ли самим пленным хотя бы в конце этого пути получить возможность выбирать свою дальнейшую жизнь.