Я вижу, как Павел Тё и другие разворачиваются в городе. Земля и недвижимость покупаются, новые проекты реализуются с целью финансовой выгоды. Продуктивное общественное использование остаётся как оболочка иллюзии, укрепляющаяся в пространстве коммуникации. Выгоду одних преподносят как общую победу.
Идёшь по городу, а вокруг разбросаны артефакты — свидетельства того, как крупные корпорации и инвесторы концентрируют собственность и своё властное положение. Царствуют анонсы торгов, скучные покупки земельных участков, сотни мелких сделок, дополнительные строчки в договорах, многотысячные страницы документации, но вот незаметно формируется спрос, размывается границы законности и незаконности, перемещаются и замещаются люди, инвестиционная привлекательность зашивается в архитектурную и пространственную форму.
Ощущение классового напряжения усиливается, когда я читаю статью Мехер Бхагья и Маллики Бозе. Это даже не статья, а действительно триллер-погружение в невидимый мир неолиберальной урбанизации в индийском Гургаоне. Строки, таблицы, цифры напряженного сюжета: невидимым образом складывается концентрация собственности на землю — через власть капитала, инвестиции, переплетение фирм, оффшорные счета, неформальные договоренности. Горстка крупнейших девелоперов, связанных с финансовыми институтами, защищает, укрепляет и расширяет многомиллиардные активы: и именно здесь корни динамики власти и неравенства в городе.
Бхагья и Бозе говорят в конце:
«Вопрос о том, «кому принадлежит город», должен стать приоритетным в городских исследованиях в ближайшие годы, чтобы дать людям, проектировщикам и политикам основу для создания справедливого города».
Я очень хорошо понимаю, о чём говорят Бхагья и Бозе. То, что звучит в Гургаоне, релевантно и в Москве.
Из Гургаона я мысленно перемещаюсь в Лондон: совсем свежее исследование Криса Хэмнетта The changing social class structure of London, 2001–2021: Continued professionalisation or asymmetric polarisation?
В Лондоне продолжается профессионализация вместе с асимметричной поляризацией. Классы никуда не исчезли, а облик города напрямую связан с развитием отношений между ними. Районы центра заполняются высшим профессиональным и управленческим классом, выталкивая остальных на периферию. Не это ли есть и у нас?
Читая работу Хэмнетта, я открываю и начинаю читать несколько других материалов, посвященных той же проблеме, доказывающих, что за последние пять десятилетий во многих крупных городах стали доминировать представители (высшего) среднего класса за счет рабочего класса. Париж, Амстердам, Лондон (раз, два), Пекин, Сан-Паолу, Нью-Йорк и Токио.
Что важного в указанных текстах?
Первое. Отказ от дискурсивного идеализма. Здесь нет этого вредного и опасного безумия абстракций, нет вакуумных «горожан» Гейла, нет странных фигур «рабочих» и «жрецов» болезненного сознания Резника, нет «горожанина» вообще. Наоборот, есть дерзость смотреть на вещи прямо, а не в идеалистическом танце наобум взятых категорий.
Второе. Есть шаг вперёд в поле историческо-пространственной диалектики: движение по направлению, связывающем воедино экономические отношения, социальные противоречия и понимание города. Здесь больше динамики, а не статики. Движение — во главе угла.
Третье. Важно, что это всё ещё «социология класса без классовой борьбы», антагонизм и противоречия не выражены в контексте политической борьбы. Это наблюдение, но ещё не атака. Зато есть проброс на следующий этап — на новый язык и новое понимание политической работы, которая строится на классовой борьбе, являющейся сердцем города.
Но есть ли у нас такой язык? Он всё ещё в зародыше, что показывает и появление каталога урбанистических каналов: дискурс мейнстрима в нём проявляется очень чётко. Несмотря на ряд прогрессивных направлений, подрывающих мейнстримный язык, большинство каталога воспроизводит его — всё те же формулы, идеи, методы, абстракции. Всё тот же язык, по-своему отвечающий на вопрос Бхагья и Бозе. Нам же надо на него ответить по-своему, с позиции своего класса.