Общество устало от неопределенности?

Большая политика всегда кажется чем-то монументальным, пока она не начинает стучаться в дверь через счета за коммунальные услуги, цены в магазинах и пустые стулья за праздничным столом.

Российское общественное мнение постепенно сталкивается с довольно неудобным обстоятельством: война может быть долгой, но собственная жизнь — все-таки нет. По мере затягивания боевых действий геополитическая рамка все чаще конкурирует с вопросами, которые гораздо труднее отложить на потом: доходами, ценами, безопасностью и перспективой возвращения к нормальной жизни.

По данным социологов, основные надежды на будущее все больше связаны с окончанием боевых действий, заметно опережая ожидания в отношении личных финансов или экономики. При этом цифры поддержки официального курса демонстрируют любопытную динамику: доля сторонников мирных переговоров растет, а число тех, кто выступает за безусловное продолжение эскалации, сжимается.
Но эти сдвиги вовсе не означают, что общество внезапно стало пацифистским. Скорее, оно становится прагматичным.

Поддержка армии и желание скорейшего завершения войны для значительной части граждан перестают восприниматься как взаимоисключающие позиции. Главное изменение состоит в том, что война все меньше остается телевизионным событием. Когда конфликт задевает лично через рост цен, гибель знакомых или ночные тревоги из-за беспилотников, он переходит из разряда абстрактной геополитики в категорию личного опыта.
Отсюда и более осторожное отношение к дальнейшему повышению ставок. Массового запроса на радикальную эскалацию или бесконечное расширение масштабов сегодня не наблюдается даже среди лояльных групп. Люди могут соглашаться с логикой противостояния на словах, но это вовсе не означает готовности платить за него любую цену на практике.

Показательна и возрастная структура. Разрыв между молодым поколением, гораздо более готовым к компромиссам ради будущего, и старшими группами, остающимися главной опорой статус-кво, со временем будет только углубляться. Кроме того, социология фиксирует парадоксальный на первый взгляд факт: решение о завершении боевых действий, принятое сверху, вероятно, встретило бы значительно меньше сопротивления со стороны населения, чем принято думать, судя по риторике самых громких провоенных спикеров.

Именно поэтому наиболее чувствительным индикатором остается мобилизация. Любые разговоры о новых призывных кампаниях мгновенно взвинчивают тревожность. Новая волна означала бы возвращение войны в миллионы семей, и для власти такой шаг стал бы политически гораздо более дорогим, чем в предыдущие годы. Хотя государство не исчерпало полностью ресурсы для пополнения армии, цена каждого такого решения неуклонно растет.

Одновременно меняются и оценки результатов. Исчезает ощущение очевидного и скорого триумфа. Пока конфликт воспринимается как движение к понятной цели, его издержки легче объяснять необходимостью. Чем туманнее становится финал, тем сложнее удерживать эту конструкцию в массовом сознании.

Для Кремля складывается тонкая развилка. Обществу уже необязательно радикально менять свои взгляды на прошлое, чтобы начать иначе относиться к настоящему: можно сохранять прежние идеологические установки и одновременно считать продолжение кампании непозволительно дорогим.

Куда сложнее обстоят дела внутри элит. Для бюрократии и силовой верхушки вопросы сохранения контроля над ресурсами, полномочиями и аппаратно-политической выживаемости давно стали важнее любых первоначальных лозунгов. Внутренняя конкуренция ведомств за доступ к первому лицу и распределение бюджетных потоков живет по собственным законам, слабо зависящим от колебаний народных настроений.

Именно здесь кроется главный барьер. Запрос общества на снижение издержек и возвращение к предсказуемости растет стремительно, но способность и готовность самой политической системы пересматривать собственную стратегию по-прежнему упираются в закрытые контуры элитных интересов. Вопрос о том, чего хочет страна, и вопрос о том, кому выгодна затяжная неопределенность, сегодня существуют в параллельных плоскостях.