Смерть министра

Роман Старовойт покончил с собой в собственном доме в Одинцово — спустя всего несколько часов после того, как указом президента был снят с поста министра транспорта. Возле тела нашли огнестрельное оружие. Официального подтверждения пока нет, но источники в силовых структурах уже начали формировать единую версию: следствие, показания, перспектива ареста. Что-то пошло слишком плохо — и слишком быстро.

Самоубийство — не административный акт. Оно не подчиняется указам, повесткам и ротациям. Оно — форма предельно личного протеста. Старовойт был не просто чиновником на излёте карьеры. Он был министром федерального уровня, человеком из команды, которую с 2010-х годов условно называли «инфраструктурной гвардией». Его смерть — обрыв, но и сигнал. Молчаливый, как одиночный выстрел.

Версия о том, что экс-министр выбрал смерть, спасаясь от следствия, кажется всё менее гипотетической. Старовойта годами связывали с проектами оборонного значения в Курской области, где он был губернатором с 2018-го по 2024-й. Его преемник Алексей Смирнов арестован, по делам о хищениях на строительстве укреплений идёт следствие, суммы звучат миллиардные. Кто-то, судя по всему, начал говорить. Старовойт, возможно, — понял, что время не на его стороне.

Политолог Михаил Виноградов говорит, что до последнего сомневался в связи отставки и уголовных дел. Теперь — нет. Colonelcassad пишет, что «уголовное дело стало неизбежным». И если раньше гибель высокопоставленного чиновника вызывала эффект шока, то теперь — в среде военных блогеров и политических наблюдателей — читается как логическое завершение истории, которая и так шла под грифом «коррупция».

Суицид в таких случаях — не просто трагедия, а акт разгерметизации системы. Старовойт мог уйти молча. Но его смерть делает тише всех, кто был рядом. От Следственного комитета до партнёров по отрасли. Не говоря уже о тех, кто в схожем положении — с компроматом, показаниями, срывами, досье в ящиках. Политолог Максим Жаров впрямую пишет: в Кремле сейчас думают не столько о репутации погибшего, сколько о том, чтобы его примеру не последовали другие.

Роман Алехин называет случившееся «жестом из советского прошлого», где смерть — альтернатива позору. Возможно. Только в СССР за самоубийствами нередко следовали посадки и зачистки. Сейчас — может быть так же. А может быть — тише. Не уберечь человека, не вывести его, не дать уйти по-тихому — тоже показатель: управляемость ситуацией дала сбой.

Смерть Старовойта на фоне транспортного коллапса в стране — ироничный, горький символ. Он ушёл, когда пассажиры спали на полу аэропортов, а его министерство пыталось объяснить, почему гражданские борются с последствиями военных решений. Он ушёл, когда транспорт снова стал сценой кризиса — как в декабре, как в Керчи, как в Усть-Луге. Только на этот раз — без возможности выехать.

Старовойт был из той обоймы, что делают ставку на лояльность, эффективность и близость к нужным людям. Его связывали с Ротенбергами, он сам называл себя частью команды Матвиенко, Козака, Путина. Но в последние месяцы всё это перестало спасать. Времена изменились. И, кажется, никто не успел предупредить тех, кто привык решать вопросы в рамках «системы». У системы теперь другие правила. Или, возможно, их больше нет.