Болезнь Альфреда Шнитке. Наконец-то собрала.

Начну с личного вступления. К Шнитке это имеет мало отношения, просто все это жизнь. Как есть.

Когда-то давно я не смогла сразу поступить на лечебный факультет Первого меда Сеченова.

Тогда ещё существовала отдельная траектория поступления — через подготовительные курсы или школы, привязанные к мединституту. Я пошла первым путём: решила стать врачом буквально за одну ночь перед 11 классом и пошла на курсы. Недобрала один балл на биологии, где меня завалили вопросами без ответов)

Медали у меня не было, поэтому я не рискнула обнулять результаты курсов и идти в общий поток. Выбрала медико-профилактический факультет.

Сейчас я понимаю, что катастрофы не было: тогда ещё можно было седьмым годом переучиться на лечебное дело. Сейчас и эту возможность закрыли. Но тогда я этого не знала и всё время, пока училась на МПФ, мечтала перевестись. Формально это было как будто запрещено, но оставалась лазейка — поступить на научный факультет.

Сейчас его уже нет, а тогда это был особый факультет, который выпускал врачей лечебной специальности с возможностью заниматься наукой. Были международные стажировки, о которых я даже не мечтала. Мне было важно другое: стать лечебником.

Поступить туда казалось не так уж сложно. После двух лет на лечебном или МПФ любого меда России можно было подать документы при среднем балле около 4, 75. Дальше — тесты по всем специальностям, максимум 40 баллов. Собеседование по английскому — максимум 5. Ради него я даже пошла на курсы в нашем же меде, на деньги, сэкономленные с повышенной стипендии. И ещё одно собеседование — на общий культурный уровень, тоже максимум 5. О нём я переживала меньше всего. А зря.

С первыми этапами я справилась хорошо. А за «культурный уровень» получила ноль.

Меня попросили назвать глухих композиторов. Я, окончившая музыкальную школу, сразу сказала про Бетховена.
«А ещё?» — спросили меня.
Я запнулась. И услышала примерно следующее: «Как вам не стыдно, вы не назвали Шнитке. У него была вторичная глухота после сифилиса. И вы, будущий врач, этого не знаете. Вы не соответствуете этому факультету».

Так я осталась первой за чертой. Разрыв был всего полбалла.

После третьего курса я всё-таки перевелась на лечебный. Оказалось, так всё-таки было можно. Это было сложно, но тут мне подфартило.
А вот гештальт со Шнитке я закрыла только сейчас.

Я не слушала Шнитке. Не интересовалась его биографией. Не хотела разбираться, что там было с его болезнями, слухом и диагнозами. Для меня он на долгие годы остался не композитором, а символом того самого нуля. Символом двери, которая снова закрылась в последний момент.

И вот спустя столько лет я решила посмотреть внимательнее на его сифилис. Нет, ну а что.

Оказалось, что в доступных биографических и медицинских источниках нет убедительных данных о том, что у Шнитке был сифилис. Нет надёжного подтверждения нейросифилиса, сифилитического поражения сосудов или связи его инсультов с этой инфекцией. Есть повторные цереброваскулярные катастрофы, нарушения речи, письма, памяти, двигательных функций, тяжёлое влияние болезни на жизнь и творчество. Но сифилис как доказанный диагноз не фигурирует. Нигде.

И старая история вдруг стала выглядеть иначе.

Двадцать шесть лет назад меня фактически отстранили от мечты, сославшись на утверждение, которое само по себе не выглядит доказанным. Я тогда не могла сказать: «Покажите источник». Не могла потребовать корректности. Я была студенткой перед профессорами и даже академиками, у которых была власть поставить мне ноль.

Недавно коллеги спрашивали меня, не родственник ли мне один преподаватель из Первого меда. Он поставил девочке с одними пятёрками тройку на шестом курсе — за предмет, который в её дальнейшей жизни не будет иметь никакого значения.

Власть над человеком в уязвимости — страшная сила.

Теперь я могу посмотреть на это иначе. Шнитке был великим композитором со сложной судьбой, тяжёлыми инсультами и поразительной способностью продолжать создавать музыку вопреки разрушению тела.
Но убедительных данных, что его болезнь была связана с сифилисом, я не нашла.