Pensive Georges

Навестил условную могилу Мадхубалы, о чьей печальной судьбе уже докладывал.
Условную потому, что лет пятнадцать назад захоронение, по местному обыкновению, снесли ради новых.

Мальчик при мечети охотно привёл меня к ничем не отличающемуся от других холмику. Над гражданкой Мумтаз Джахан Бегум Дехлеви тридцати шести лет - имя Мадхубалы по документам - должно быть, лежит какой-нибудь почтенный коммерсант или "вдова казака" в чеховском духе.
Фотографировать не стал - это казалось пошлым и не идущим к делу.

Мраморные зефиры, амуры, вазы и умывальники утешили бы меня, но это за забором, у католиков. Здесь буквально уравнение с неизвестными; "все забыты, всё забыто".

Журнальный омар-хайямовский трюизм о том, что песок, по которому мы ходим, когда-то был зрачком красавицы, ощущается в полной мере и даже не без содрогания.
Sta, viator, как писали в старину в таких случаях.

"А, так вы не..." - и характерное разочарование, пожатие плечами, оттопыренная губа, "отписываюсь".

Пошутив раз, вы должны развлекать всех до страшного суда. Почесав голову над мелочами жизни - далее специализироваться только на них. Взяв, наоборот, высокую ноту - уже не опускаться и вещать с Олимпа в тоге. Надув щёки в качестве эксперта, впредь говорить одни истины и министерским тоном, как в "Крыжовнике".

Похвалив нечто, нужно облизывать это до конца дней; щёлкнув кого-то по носу - кидать в него камни, пока не вывихнешь руку.

Процитировав Шмокмора и намекнув, что уважаешь Кузьмичёва, обязуешься цитировать и упоминать только их, стать эпигоном, повторять за ними даже ошибки и описки, радостно бултыхаться в информационном лягушатнике их адептов. Согласился с одним пунктом чьего-то партийного манифеста - уже назойливо требуют членские взносы. Мимоходом оценил чей-то символ веры, и вот тебя ждут на заутрене, обедне и вечерне, возмущаясь, что не пришёл.

Но мысль, как учил Бибихин, ничему не служит, она сама по себе (добавлю: впечатление - тем более). Так что, пожалуйста, пристегните ремни.

Подумалось, что до революции расхожий визуальный образ русских был скорее центральноевропейским, условно австро-венгерским. Простонародные типажи - Козьма Крючков, Иван Поддубный; аристократические - нечто вроде Бунина ("Вы русский? - Ну, понятно, русский - нос бесконечный, шарф смешной", как у Георгия Иванова).

Примечательно, что, например, педант и систематик Карл Штрац ("талия нише на тфа сантиметра, што яфляется нетостатком") в книжке "Расовая женская красота" счёл нужным поместить Россию между Австрией и Германией. Впрочем, представления о belle à la russe с поправкой на моду хорошо передают межвоенные эмигрантские конкурсы красоты.

А нарочитые нордические марфуши в качестве идеала, плакатные викинги с претензией на типичность и тому подобный софт порн общества "Память" представляются советским изобретением, услужливо утрированным и тиражированным ни с чем не сообразными шама Иванами Драго.

Предположения о причинах такой трансформации было бы довольно болезненно озвучивать.

В массовом сознании образование и здравоохранение - вещи одного порядка, неразлучные Бивис и Баттхед, идущие под ручку Авоська и Небоська, близнецы, вскормленные гуманной социал-волчицей. В привычном демагогическом бормотании это практически одно сложносоставное слово, такая плащ-палатка.

Между тем концептуально это разные явления.

Здоровье нужно всем; на крик "скорую!" вправду должна приехать скорая. Золотой сон человечества - больше поликлиник, больниц, докторов и оборудования. Бумажки с треугольными и круглыми печатями тоже нужны, но как вещи побочные.
С образованием дело обстоит ровно наоборот: людям по преимуществу нужно не оно, а диплом. Если школу ещё кое-как высиживают, поскольку деваться всё равно некуда, то вуз - общепризнанное ритуальное лоботрясничанье ради корочки за исключением некоторых специальностей и всерьёз увлечённых штудиями молодых людей. (Собственно, хорошее, не фиктивное высшее образование, опять же за некоторыми исключениями - это на 80% самообразование и всякие непотребства в ферайнах для налаживания связей).

Эта истина настолько неприлична, горька и никого не красит, что все делают вид, будто на крик "профессора!" должен прибежать профессор и сделать всех мудрыми, ровно так же, как прибегает медик и делает всех здоровыми.

Смотреть футбол - насущная потребность, но только важные матчи; жизнь слишком коротка для возни со вторыми дивизионами, третьими лигами, дерби графства Газлайтшир и тому подобным "ты чё, "Текстильщик" в том сезоне продал Фуфу и оформил трансфер Шпротиньша из рижского "Садистаса".
А вот когда показывают хоккей, мне становится физически холодно.

Смотреть бокс любопытно, если недолго. А в борьбе есть какой-то перехлёст, перекос, нарочитая прилепинская липкость: любование Отойди Отойдиевым, "как здорово быть с пацанами в пацанской раздевалке".

Женские виды спорта... Недавно в баре усадили напротив экрана с дамским теннисом, и почему-то мгновенно вспомнилось гоголевское "старикашки, которые подзадоривают себя балетами и прочими пряностями".

Людей мучает природный демократический инстинкт. Мысль о равенстве-братстве вызывает рефлекторное воодушевление - наподобие слюноотделения или эрекции. Но проголосовать за брата-свата на агоре, поддержать знакомого в парламенте (у вас есть знакомые в парламенте?), выступить за мил дружка на деревенском сходе толком невозможно, и этот зуд вытеснился в сферу культуры и отдыха.

Для одобрения и восхищения по ту сторону экрана нужно быть ровно таким же, как зритель: хороший мужик или the girl next door ("личные качества - люблю спать, есть и долго сидеть в туалете"). Добродетель должна заключаться в умелом отражении общих мест, талант - скромно оттеняться приятным сходством со всеми. Петь, плясать, брать интегралы, прыгать на коне на батуте, синхронно переводить с немецкого и армянского на ваганьковское не нужно - или, точнее, нужно постольку, поскольку в остальном (да и в этом) ты зауряден. Знакомый антураж, привычные реакции, старые шутки про храпящих мужей и жён в огуречных масках etc.; миллионы Маш Дашиных и Бобов Джонсонов в умилении и восторге скрючиваются над рилсами Даш Машиных и Джонов Бобсонов, находя, что правда жизни и есть искусство. Анекдот про Брежнева и зеркало неожиданно приобрёл новое измерение.

При случае - в качестве доброго волшебника - вернул бы людей к самоуправлению, чтобы волновались и голосовали за хороших мужиков и соседок. А про муз и шоу-бизнес всё сказал Буало триста пятьдесят лет назад:

Voulez-vous longtemps plaire et jamais ne lasser ?
Faites choix d’un héros propre à m’intéresser,
En valeur éclatant, en vertus magnifique:
Qu’en lui, jusqu’aux défauts, tout se montre héroïque.

Очень многие люди, хотя об этом не принято говорить, разделяют совершенно нелепые, дикие взгляды. Какой-нибудь менеджер по менеджменту, инженер, композитор, служивый, домохозяйка и вообще кто угодно может думать что-то вроде "Ленин и Сталин освободили нас от иудео-христианства и вернули роднославие".
При этом в остальном человек может быть нормален и договороспособен, а то и доброжелателен, и даже вести с вами неторопливые разговоры у костра под шум столетних сосен с весёлыми прибаутками, звонким, рассыпчатым смехом, глядя в затянутую вечерней мглой даль etc. (А то и, чем чёрт не шутит, на закорках вынести вас раненого из-под огня).

Некоторые женщины, судя по сетям, рожают как-то мимоходом, внезапно. Вроде только что плясала, жонглируя шампанским на Форуме инвестиционных инноваций, и вдруг "пересекли пустыню, Селифан держался молодцом и расплакался только на спуске с Эвереста"

"Я истину ищу, как и искала, но не найти вовек во мхах и скалах пруд, где она, нагая, спит в глубинах, как взор мой спит в твоих глазах любимых" - из "Часослова сестры Долорозы" Гильерме де Алмейды. (Русский перевод местами изящнее и искуснее подлинника).

В отрочестве книжка "Поэзия Бразилии" произвела на меня совершенно ошеломляющее впечатление. О совсем потаённом и зарёберном умолчу, но некоторые образы и паттерны, почерпнутые оттуда, преследуют меня по сию пору. (В этом есть некоторая личная драма, поскольку по дефолту я всё-таки насупленный акакий акакиевич посреди егор-просвирнинской ледяной пустыни, а не безмятежный Санчо с ранчо, всю жизнь пролежавший на пляже под лепет гитары).

Покуда я погружался в приторный сироп ориенталистики, Запад биографически от меня отвалился. Другое дело, что восточное - это хорошо забытое западное: знатоки с телезрителями могли заметить на воротах португальскую геральдику. Искомое, за неимением Бразилии, я нашёл в противоположном конце лузитанского мира - в заброшенном форту под Бомбеем.

Впрочем, личное Эльдорадо нельзя найти, его можно только искать.

- Мы немного идиоты, потому что хотим жить одновременно сообразно приличиям и понятиям, как аристократы - но с нравственным компасом и моральным стержнем, как интеллигенты - но с деньгами, комфортом и успехом, как буржуа - но с художественностью, вытребеньками и фиолетовыми руками на эмалевой стене, как богема.

- Это мотивы, узоры, из которых каждый шьёт себе костюм.

- Именно, и в итоге хочется белое жабо, но и черкеску с газырями, а ещё байкерскую косуху и заодно галстук с булавкой.

(Из разговоров с Якубом)

В слащаво-дамском определении "шедевральный" мне отчётливо слышится "враль".

Также отчего-то не люблю слово "безбашенный". Ассоциируется с людьми, которые пели под гитару глупые песни, рассказывали друг другу шутки из Пелевина, пробавлялись мелким назойливым хулиганством и не следили за гигиеной.

- Увлёкся фазендой. В городской квартире органично быть спокойным интеллигентом, работать в кабинете: "Душечка, куда я положил рукопись, совершенно запамятовал!". А когда дети, козы, собаки, круглосуточно шумят мультфильмы "Джеркспун против Бобсона - 2" и "Озорные коты-ублюдки", потом везде айсидиси и глупые постеры - головой о свод колотишься впотьмах, как Бодлер.

- Но дом - это уже джигурда с внедорррожником, скидываемся по 75 000 на шиферную будку охраннику, электрогазгольдер за 450 000, нагреватель для охладителя за 850 000. Если жить не совсем уж в червивой пришвинской пристройке, то нужно быть стронгмэном, который по колено в рубероиде, горбыле и листовом железе - или может не задумываясь отдать 1 200 000, чтобы в них был кто-то другой, пока ты ешь шашлык из сёмги у фонтана-бассейна.

(по мотивам разговоров с Артёмом Ильичом)

Нутрициологические советы отчасти напоминают флоберовскую пародию на науку ХIX века ("тогда они купили трактат Бекереля, из которого узнали, что свинина сама по себе хорошее пищевое вещество, табак совершенно безвреден, а кофе необходим военным"), отчасти блатное присловье "хлеб - растили коммунисты, колбаса - на ... похожа, сало, масло - западло".

Жир нельзя, но из него образуется какой-то важный клотримазол, нужный для тестостерона; но не из такого жира, а из этакого.

Раньше считалось, что фрукты - привилегия номенклатуры и воров в законе (гоп, стоп, магазин номер семьдесят один). Персики и мандарины шли по епархии видеомагнитофонов, коньяка, иномарок и сауны с девочками. Теперь известно, что фрукты утяжеляют печень, в них сахар, эстраген и эстрагон, и можно только папайю и новый полезный гибрид грандарин.

Над единственно дозволенным хлебом из кастрычника с семенами араукарии не потешался только ленивый - эту тему даже не стану педалировать.

А вы едите что получится или бездрожжевые дрожжи, 60-процентный семипроцент и топлёную сметану яка с пониженным индексом гемофилии?

Мы не собственники знания, а берём его напрокат, в почасовую аренду; и перепродавать мысли выгоднее, чем выращивать самому.

N. может прожить в Банании двадцать лет, быть вхожим к министру Халапеньо и поэту Гуакамоле, уметь достать в Сан-Корнудо решительно всё от безлактозной гречки до бриллиантов, иметь роман с Писой Мартинес, убегать через джунгли от крокодилов её мужа, поочерёдно спать в гамаке с пеонами и законспектировать весь архив местного парламента. Но слушать мы станем не N., а школьника, который скороговоркой перескажет твиты Трампа через гугл-переводчик, для оживляжа пририсовав себе на видео усы, кактус и бананскую панаму.

Знание о том, как дела обстоят на самом деле, само по себе награда. Но это соображение слишком античное, несподручное и непонятное, вне парадигмы максов ютубчиков, по епархии диалога свиньи и львицы: "Ты рожаешь только одного подписчика детёныша!" - "Да, но льва".

Дедушко Личутин Моррас писал, что буйабесу не нужен картофель, а вот картофелю нужен буйабес, чтобы раскрыться в нём и тем самым превзойти самого себя.

Также дедушко Моррас утверждал, что хорошая рыба в буйабесе вполне допускает соседство с посредственной, и из уважения к их природному вкусу не стоит злоупотреблять шафраном. (Я и не собирался - овёс нынче дорог).

Наконец, дедушко Моррас признавался, что до двадцати трёх лет не слышал ни о каком соусе руй и что это что-то с Патриков.

Принимая во внимание эти соображения, затеваю ужин. Фотографировать не буду - суеверно заметил, что выкладывать еду не очень хорошая примета.

Машинный, искусственный текст легко распознать по неуместной апофатике и противопоставлениям, как-то особенно пакостно имитирующим пульс мысли, авторскую замысловатость и даже некоторую задушевность.
Отовсюду свисают буквально гектары примерно таких простыней:

Над ней смеялись - хрупкая женщина в мире всезнающих мужчин.
Она не отступила.
Не сдалась.
Не бросила своё дело.
Она продолжила бороться.
Это пример не боли, а всепоглощающей надежды, не отчаяния, а способности идти до конца.

Это история не про сочные сосиски.
Не про жирные сардельки.
Не про ароматные купаты.
Не про шкворчащие шпикачки.
Это история про то, как простой кебаб бросил вызов всему миру и победил.
Без рекламы, куда были вложены миллионы и миллионы. Без влиятельных друзей. Без какого-либо плана.
Люди оценили не экзотику, ставшую доступной, а настоящий вкус, не броскую обложку, а проверенную поколениями пользу.

Герой повествования - не демиург и не маг, а обычный обыватель, сражающийся не с монстрами, а с собственным бытом. Не рефлексия, а опыт, не новенький блестящий унитаз, а деревенский нужник с дырой над ужасающей компостной ямой оказываются то ли ментальными декорациями, то ли параллельной сутью реальности.

Когда-то тексты писали исключительно умные люди, потом чуть поглупее, а сейчас их пишут совсем глупые роботы, которых даже скучно пародировать.

Периодически обижаю людей удивлением по поводу того, что поклонники "Короля и Шута" не то что до сих пор существуют, а даже воспроизводятся и водят детей на поклон своим кумирам.

Музыка как музыка - ну, ритм, аккорды. Но к Шуту слишком прочно прилипли мифологемы, кажущиеся бедными, душными и игрушечными: какие-то ведьмы, мельники, путники, пиксельное Средневековье из бродилки Плейстейшн 1997 года. Вдобавок он - не знаю почему - явственно отдаёт чьими-то чужими несбывшимися надеждами невысокого пошиба: собрался с толкиенистами в лес, а родители не пустили; хотел на вписке пришвартоваться к жирной готессе, но перебрал и сблевал.

"Ария", "Э.С.Т." и "Чёрный обелиск", например, тоже архаизм: они были нужными и интересными феноменами в первое десятилетие своего существования, а сейчас это всё уже воспринимается как "матчиш хороший танец, кэк-уок вроде". Но их слушаю с удовольствием, хотя и редко, в определённой компании и строго нетрезвым.

Советую всем относиться к такого рода наблюдениям хладнокровнее. Как говорили футуристы, кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире Pensive Georges, обязательно назвал бы канал "Четырёхпудовый одышливый Гогия".

Странно, что до сих пор никто не воспользовался этим ярким астафьевским лейблом, примерив его на себя в русле здравой самокритики и модного презрения к патетическому.

Тут, однако, была бы художественная неправда: pensive-то я pensive, а вот пудов во мне, пожалуй, все пять.