Urbi et Orbi | Архивы. Документы. История

Как сербская культура осмысляет опыт своих войн — и почему сейчас стоит перечитать Андрича и Павича

Есть старая присказка: Балканы — край, текущий медом и кровью. Это, конечно, просто игра слов (по-турецки «бал» означает «мед», а «кан» — кровь), но образ получился точным.

Сейчас телесные шрамы зарубцевались, но в сельской Боснии то и дело натыкаешься на следы пуль и осколков на жилых домах или на табличку «мины». Зато машину с номерами соседней республики теперь вполне безопасно оставлять в больших городах — пару десятилетий назад могли порезать шины или побить стекла.

«Это было настоящее безумие, — согласны практически все, — и очень хорошо, что это давно закончилось. Повторять не хотим».

А что происходит здесь с исторической памятью?

Нобелевский лауреат Иво Андрич писал свои главные романы во время другой войны. С 1941 по 1945 год он жил в оккупированном Белграде, отказался сотрудничать с марионеточными властями и сел за письменный стол.

Он не боролся с режимом, он создавал свою версию национальной истории для того времени, когда режима не станет — и так оно вскорости и произошло.

В «Мосте на Дрине» четыре века сменяют друг друга народы, империи и войны. Великие державы приходят и уходят, а люди на берегу Дрины продолжают торговать, влюбляться, рожать детей и умирать. И если шрамы все-таки заживают, значит, продолжается жизнь.

Милорад Павич предлагает совсем другой способ жить с прошлым. В «Хазарском словаре» одна и та же история существует сразу в христианской, исламской и еврейской версиях — и они противоречат друг другу.

Андрич показывает, как малый народ вынужденно живет внутри гигантских чужих нарративов. Павич старается перевернуть любой нарратив и показать, что всякая «история народа» — искусственная и хрупкая конструкция. У Андрича самобытность нужно сохранить вопреки давлению и неизбежным потерям. У Павича она каждый раз изобретается заново.

Когда в 1990-е Югославия распалась и вчерашние соседи начали уничтожать друг друга, Павич продолжал писать о любви, разлуке и распаде привычного мира. И снова предлагал читателю самому выбирать дорогу.

И в этом было не бегство от войны, а особая антивоенная позиция.

👉 Чему опыт сербской культуры может научить тех, кому однажды тоже предстоит жить после войны, — рассуждает историк и публицист Андрей Десницкий.

На фото: Иво Андрич на фоне Моста на Дрине, Вышеград

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Как сейчас живут слесарь, который 36 лет назад стрелял в Горбачева на Красной площади, и спасший его милиционер

7 ноября 1990 года 38-летний рабочий Ижорского завода Александр Шмонов приехал из Ленинграда в Москву. C cобой он привез переделанный из охотничьего ружья обрез, парик и накладные усы. А в кармане лежала записка:

«На случай моей смерти сообщаю, что я хотел попытаться убить президента СССР Горбачева М. С.».

В тот день Горбачев принимал на Красной площади последнюю в истории СССР официальную демонстрацию в честь годовщины Октябрьской революции. Шмонов затесался в колонну. Когда до Мавзолея, на трибуне которого стоял президент СССР, оставалось 47 метров, Шмонов выхватил обрез и выстрелил.

Cтоявший рядом милиционер Андрей Мыльников успел ударить по стволу: одна пуля ушла вверх, другая — в сторону ГУМа. Стрелка тут же скрутили.

Как выяснилось позже, он cчитал Горбачева виновным в гибели людей при разгоне митинга в Тбилиси в апреле 1989-го и во время событий в Баку в январе 1990-го. Суд признал Шмонова невменяемым и отправил на принудительное лечение. Из больницы он вышел в 1995-м.

«Год в психушке — как три года в тюрьме. Там духотища, сетки стоят, все закрыто, не проветривают. Питание плохое — говорят, что тоже хуже, чем в тюрьмах. И постоянно уколы-уколы, таблетки»,

— рассказал Шмонов журналу «Пост-» осенью 2026 года.

После лечебницы он не исчез из публичного поля, а в 1998 году даже пытался баллотироваться в Госдуму. После отказа в регистрации Шмонов создал несколько общественно-политических движений.

Сейчас мужчине 74 года, он безработный и живет в Сертолово под Петербургом. С диагнозом врачей Шмонов не согласен и говорит, что несколько раз терял работу после телесюжетов о покушении — в том числе место сантехника в гостинице у Московского вокзала.

Теперь Шмонов скрывает свое прошлое от хозяина квартиры и соседей.

Политику Шмонов теперь считает «опасным» делом и предпочитает называть себя изобретателем. Последние 20 лет он ищет единомышленников для своей идеи «компьютера-изобретателя», которую, по его словам, придумал еще в 2007 году. Для продвижения проекта он даже зарегистрировал фирму «Тонна золота».

С родными Шмонов почти не общается. Пока он был в лечебнице, жена подала на развод, а своих троих внуков он, по его словам, никогда не видел.

▪️Совсем иначе сложилась судьба милиционера Андрея Мыльникова. После покушения его представили к награде, дали премию и билет на концерт ко Дню милиции. Он дослужился до майора и в 2002 году вышел на пенсию.

Сейчас Мыльников живет во Владимирской области и вместе с членами семьи управляет фермой — производит молоко, сыр и творог. Свою историю экс-милиционер предпочитает не афишировать, а местные знают его просто как «дедушку».

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

В 1983 году подполковник Станислав Петров не поверил советской системе предупреждения о ракетном нападении, которая пять раз подряд сообщила о запуске американских ракет. Он решил, что машина ошибается, и оказался прав.

Спустя четыре десятилетия США и Россия вместе добились смягчения проекта правил ООН по использованию искусственного интеллекта в военных целях. В частности, из него исключили требование, чтобы человек проверял выбранную ИИ цель перед ударом.

Сегодня это только часть большого спора о том, что делать с технологией, которая развивается быстрее, чем пишутся правила ее использования.

Так уже было с печатным станком, телеграфом, радио и интернетом. С искусственным интеллектом этот процесс идет прямо сейчас.

Россия за год прошла путь от угроз жестко зарегулировать ИИ до неожиданно либерального закона, в котором нет ни обязательной маркировки ИИ-контента, ни новых запретов и штрафов.

Это не значит, что власти оставят ИИ в покое. Скорее ему дадут развиваться почти без ограничений, одновременно выстраивая систему, в которой государство будет решать, кому и что разрешено. Не случайно Минцифры уже строит лабораторию, где большие языковые модели будут проверять на соответствие «традиционным духовно-нравственным ценностям».

👉 Какая из двух «Россий» будет регулировать ИИ — прагматично-технократическая или идеологически-охранительная, — для Urbi et Orbi разбирался Василий Буров.

Фото: Robert Wallis/Corbis/Getty Images

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Спасет ли водка от радиации и Гарсиа Маркес на картошке. Три истории про академика Велихова

Евгений Велихов — физик-ядерщик, один из создателей советской программы управляемого термоядерного синтеза. После Чернобыля он работал непосредственно на месте аварии, а позже возглавлял Курчатовский институт.

Но каким был ученый за пределами официальной биографии?

Его семья хранит десятки историй — о его поступках, встречах и людях вокруг. Вот некоторые из них.

***

Отец будущего академика, инженер Павел Велихов, строил «Севмаш». За три месяца до сдачи огромного цеха на стройку приехали сотрудники госбезопасности, посмотрели на гигантские колонны, которые еще предстояло поднять, и заявили: ничего не получится, ответственных надо сажать.

Инженерам все-таки дали время закончить работу. Велихов-старший придумал механизм, который поднимал одну колонну, которая поднимала другую, и так далее. Когда комиссия приехала снова, она не могла поверить, что цех действительно собрали. В 1949 году Павел Велихов получил за эту работу Сталинскую премию.

Награды дали и другим участникам стройки, но большинство из них позднее все равно оказались в лагерях.

Одного своего коллегу по фамилии Мельников Велихову удалось спасти: он постоянно выписывал ему командировки, тот ездил с места на место — и о нем «как бы забыли».

***

Сам Евгений Велихов после аварии на Чернобыльской АЭС приехал на место одним из первых. По воспоминаниям семьи,

отношение к радиации тогда даже среди атомщиков бывало довольно беспечным: ну, бывало и раньше, главное — выпить стакан водки, и все обойдется. Из зоны даже привозили клубнику.

Но Велихов, когда в Чернобыль собралась делегация МАГАТЭ, настоял, чтобы эксперты летели из Киева на вертолете. Поездка на машинах означала лишнюю дозу облучения.

Делегация прибыла обвешанная приборами и датчиками. На месте выяснилось, что они рассчитаны на мощности излучения на порядок меньше тех, что были вокруг станции.

В какой-то момент экспертов спросили:

— Поближе хотите?

— Нет, и отсюда все прекрасно видно.

***

А дома у Велихова постоянно бывали гости — ученые, политики, американские конгрессмены. Однажды семья копала на даче картошку, когда Евгений Павлович привез очередного гостя. Им оказался колумбийский писатель Габриэль Гарсиа Маркес.

👉 Еще больше историй о легендарном ученом из семейного архива — на сайте Urbi et Orbi.

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Забытый саммит. История одной фотографии

На этом фото Михаил Горбачев и Джордж Буш-старший на балконе президентского дворца в Хельсинки. Оба улыбаются, о чем-то разговаривают, а внизу, по словам очевидца, им аплодирует толпа.

Сегодня об этом советско-американском саммите вспоминают редко. Между тем переговоры в Хельсинки в сентябре 1990 года были едва ли не самыми драматичными за последние годы холодной войны.

За месяц до этого иракская армия Саддама Хусейна вторглась в Кувейт и за сутки заняла всю страну. СССР с Ираком связывает договор о дружбе, в стране находится советское оружие и пять тысяч военных советников вместе с семьями. США тем временем перебрасывают войска на Ближний Восток, ожидая эскалации.

«Ситуация для СССР была объективно сложная, и вопрос стоял так: будем ли мы действовать по лекалам холодной войны или по-новому?»

— вспоминает переводчик Горбачева Павел Палажченко. Он на этой фотографии слева.

Тот же вопрос стоял перед американцами: применить силу или действовать через Совет Безопасности ООН и попытаться исчерпать мирные средства.

Переговоры были довольно детальными и завершились принятием совместного заявления. СССР и США согласились, что с захватом Кувейта мириться нельзя, но сначала должны быть использованы дипломатические меры.

После переговоров Горбачев и Буш вышли на балкон. Протокольщики и журналисты хотели, чтобы в кадре не было ни переводчиков, ни охраны, поэтому те остались за кулисами — но все-таки попали на фото.

Кстати, о чем могли без перевода разговаривать два лидера, которые не знали языков друг друга? По воспоминаниям Палажченко, все было довольно прозаично: каждый просто говорил на своем языке, но со стороны это создавало впечатление оживленной беседы.

👉 Историю этой и еще одной редкой фотографии из личного архива Михаила Горбачева глазами очевидца событий — читайте на сайте Urbi et Orbi.

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

В 1996 году госсекретаря США Мадлен Олбрайт в эфире программы «60 минут» спросили, что она думает о последствиях санкций против Ирака и гибели полумиллиона иракских детей.

«Мы думаем: цена стоила того»,

— ответила Олбрайт.

Для анонимного автора Urbi et Orbi этот эпизод — один из символов того, что произошло с мировым порядком, созданным после Второй мировой войны.

Порядок этот был придуман совсем для другой планеты. В 1945 году его основы закладывала 51 страна, а сегодня в ООН 194 государства. И пять стран по-прежнему остаются постоянными членами Совета Безопасности и могут блокировать его решения.

Очевидно, что на смену миру с одним главным центром силы уже приходит более сложный мир — с новыми союзами и странами, которые больше не готовы принимать правила, написанные без их участия.

Исторический момент, когда старый порядок рушится и появляется возможность построить другой, древние греки называли kairos. Похоже, такой момент уже наступил. Вопрос в том, как мир им воспользуется.

Cвой kairos предстоит использовать и России. Что должно объединять людей внутри страны, и что она сможет предложить миру вместо угрозы, страха и принуждения?

👉 Попытка ответа на эти вопросы — в большом эссе на сайте Urbi et Orbi.

Иллюстрация: Петр Саруханов

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Один из самых ярких советских поэтов 1930-х сидит на заплеванных ступеньках восточного базара, чувствуя себя юродивым и нищим, а оттого абсолютно свободным. Его узнают, ему наливают. Он не боится унижения....

Историк литературы Наталья Громова рассказывает для Urbi et Orbi о горькой судьбе Владимира Луговского, учителя мужества для предвоенного поколения, потерявшего себя на реальной войне.

В 1939 году Луговской участвует в «Освободительном походе» Красной армии по территориям, доставшимся СССР по пакту Молотова — Риббентропа. О том, что это захват сопредельных земель, он, судя по стихам, не задумывается. Зато пишет:

«Как хорошо идти с Армией; ночевать на соломе, есть, что придется. Настроение прекрасное, невероятно доволен».

По словам современников, поэт всегда желал производить впечатление сильного и мужественного человека, чему немало помогала его внешность: высокий рост, прямая спина, красивый низкий голос. Но за этим скрывался ранимый человек с огромной неуверенностью в себе.

В начале Великой Отечественной Луговской отправился служить в редакцию фронтовой газеты в Пскове. Поезд, в котором он ехал разбомбили:

поэт пробирался в город через перекореженное железо, разорванные тела убитых и раненых. Открывшееся его взгляду было противоположно его прошлым представлениям о войне.

В начале июля Луговской вернулся в Москву и попал в Кунцевскую больницу. Вот как вспоминал встречу со своим поэтическим наставником в те дни Константин Симонов:

«Он страшно постарел, у него дрожали руки, он плохо ходил, волочил ногу и вообще производил впечатление человека, только что перенесшего какую-то ужасную катастрофу».

В таком виде Луговской оказался со своей сестрой-художницей и умирающей матерью в эвакуации в Ташкенте. Он уходил на Алайский рынок, сидел на ступенях, порой пьяным валялся в пыли…. Для тех, кто привык видеть в «дяде Володе» учителя мужества, это было потрясением.

👉 О поэте, который стал заложником созданного им образа, читайте в материале.

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Лев Бакст с юности хотел быть не просто лучшим художником в мире, а самым знаменитым, вспоминал в своих мемуарах его друг и соратник Александр Бенуа.

И Баксту это удалось.

«Художник, создавший для нас обложку, гений „Русских балетов“ в Париже, открывший новую эру в сфере эстетики. Он совершил настоящую революцию в дизайне и моде. Париж сходит с ума по Баксту…»,

— писал Harper’s Bazaar в 1913 году.

Начиная с шумного успеха балета «Шахерезада» в 1910-м, художник скрупулезно собирал интервью и статьи о себе — в Третьяковской галерее до сих пор хранятся двенадцать томов вырезок по сто страниц каждый. Их он отправлял супруге Любови Гриценко.

«Дорогая Любочка! Выставка открылась. Успех огромный. Масса художественных критиков, mond’a и ни одного русского! В один день продано больше половины всей выставки на 40 тысяч приблизительно. <…> А Россия, русские музеи и в ус не дуют. Ну — все равно. Насильно мил не будешь»,

— писал Бакст жене.

В 1914-м художника удостоили звания академика Императорской Академии художеств, что возмутило Владимира Маяковского.

Не гнетет ли читателей тот факт, что Бакст получил звание академика в Петрограде за то, что «в салоне Пуаре дает лучшие выкройки парижских мод»,

задавался поэт вопросом.

Прошло больше ста лет. Когда знаменитого искусствоведа Джона Эллиса Боулта спросили, какой картиной он хотел бы любоваться на необитаемом острове, тот выбрал странную, мистическую женщину из «Ужина» Бакста.

Историк моды Марина Скульская в новой книге пытается понять, как рождается ажиотаж вокруг произведений искусства и почему одни художники обретают славу лишь после смерти, а других забывают после прижизненного триумфа.

👉 Главу из книги, посвященную Льву Баксту — одному из важнейших творцов русского модерна, — читайте на сайте Urbi et Orbi.

↗️ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

«Мы слишком долго боялись Оруэлла — и не заметили, как оказались у Хаксли».

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ХРУЩЕВОЙ НИНОЙ ЛЬВОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ХРУЩЕВОЙ НИНЫ ЛЬВОВНЫ

Имя Оруэлла давно стало нарицательным, его вспоминают на каждом новом витке репрессий, даже те, кто не читал. Политолог Нина Хрущева* считает, что с автором «1984» есть кому поспорить за точное описание мира, в котором мы живем.

Писатели в целом особенно тонко чувствуют, куда движется мир. В России это тоже работает: не случайно одна из первых сатирических антиутопий XX века («Мы» Евгения Замятина) родом отсюда.

Замятин угадал новый язык и новые формулы контроля настолько точно, что, описывая индустриальную Британию, предсказал не только советское будущее, но и современную Америку с ее культом удобства, переходящим в автоматизм.

У сюжета «Мы» нет четкого финала. Битва за власть в Едином Государстве идет до последней страницы: восстание подавлено, но за Зеленой стеной все еще сопротивляется дикая, неподконтрольная человечность.

Из этой двойственности выросли две главные антиутопии XX века — «О дивный новый мир» Хаксли и «1984» Оруэлла.

Разойдясь в трактовке Замятина, они разошлись и в главном вопросе: чего человечеству бояться больше — абсолютной свободы или абсолютных репрессий?

Сверхтоталитарная Океания Оруэлла оказалась даже ближе к советской реальности, чем Единое Государство, — хотя сам образ у автора был собирательным.

Учитель Оруэлла по Итону Олдос Хаксли описал более сложную систему. В начале 1930-х он предупреждал не о терроре, а о комфортабельном конформизме.

Хаксли боялся, что человек сам, добровольно, променяет свободу на комфорт.

И — как и Замятин до него — интуитивно угадал не столько советское, сколько американское будущее, которое, по его версии, опаснее коммунизма.

👉 Как антиутопии прошлого века объясняют путинскую «стабильность» и Америку Трампа — в материале Нины Хрущевой.

Иллюстрация: Петр Саруханов

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

*Власти РФ считают «иноагентом»

Юрий Рост придумал партию для тех, кому надоели партии. В нее можно вступить, но сразу после этого придется выйти. А объединяет ее членов собственная разобщенность.

Шутка, впрочем, невеселая. Кажется, мы только недавно освободились от вселенской слежки, от страха за высказанное мнение, от тотальной зависимости — и снова полезли в ярмо.

Без радости, конечно, но с готовностью.

«Население опыта достойной жизни не имеет. Своего участия в собственной жизни не признает и из всех чувств, всплывающих в сумеречном сознании, культивирует два второстепенных, но непреодолимых: чувство фантомной потери того, чего не было, и реалистической зависти к тому, что есть у кого-то».

Отсюда и надежда на «сильную руку». Если не удается жить лучше, остается желание, чтобы кому-то было хуже. И снова появляется человек, которому охотно отдают право решать, как жить остальным.

Но автор предлагает другую конструкцию. В его Партии Наивных Беспартийных (дураков) никто никого не ведет, а каждый ходит, куда хочет. Лучшим собеседником считается тот, кто лучше слушает, а тамаду переизбирают после каждого застолья.

«ПНБ (б) считает, что функция человека на Земле — жизнь. Она же является и смыслом».

👉 Предложения по партийному строительству от Юрия Роста — читайте по ссылке.

Иллюстрация: Петр Саруханов

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Как пройти по краю своей эпохи и остаться незапятнанным? Писатель Борис Минаев увидел попытку ответа на этот вопрос на двух московских выставках — легендарного ВХУТЕМАСа и почти забытого художника Георгия Ечеистова.

ВХУТЕМАС — не просто созвездие легендарных имен, но замкнутая вселенная, всеми клеточками и сосудами вписанная в реальность исторической катастрофы. Занимаясь творчеством, люди здесь одновременно пытались выжить в Москве — прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, не упасть от голода.

Главная эмоция — сочувствие, но есть и вопросы:

«Тот самый огонь, который согрел теплом этих людей, позволил им выжить, огонь веры, что „идет строительство нового мира“, — не он ли выжег дотла всё остальное вокруг?»

Георгий Ечеистов — художник, несправедливо оставшийся в тени. Футурист и создатель массы артефактов классического футуризма, он тем не менее не стал певцом ни «классовой борьбы», ни «советского строя», ни «величия пролетариата».

Как ему это удалось?

«В 30-е годы его посылали в творческие командировки, как многих тогда посылали — в Крым, на Кавказ, на Каспий, писать картины о колхозниках, о нефтяных и рыбных промыслах. Когда он возвращался и предлагал картины в Союз художников, туда, где шла закупка, — у него не покупали. Говорили: «Ечеистов, ну почему у вас домики такие маленькие? Убогие? Где большие дома советских колхозников?»

— рассказывала наследница художника.

В своем дневнике 1935 года Ечеистов оставил запись: «Карьера всегда была мне противна».

Пройти по краю искушений века, остаться лично незапятнанным ни в чем — это даже не совсем характер, это скорее дар.

👉 Размышления Бориса Минаева.

Иллюстрация: Георгий Ечеистов. Военный натюрморт. Москва, 1942

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Публицист Татьяна Щербина проехала летом по Центральной России и обнаружила, что вдоль дорог царствует борщевик. А еще — что на любой вопрос о происходящем есть универсальный ответ.

Почему поля зарастают? Почему кончился бензин? Почему опять надо потерпеть?

«Потому что так исторически сложилось».

Автору вспомнилось проваленное собеседование на советской выездной комиссии: что она ответит за границей, если там поинтересуются, почему в СССР одна партия? 

«Не зная, что сказать, и памятуя анекдот, который здесь совсем не годился («больше одной партии нам не прокормить»), я стала импровизировать: «Потому что Советским Союзом руководит коммунистическая партия». — «Неверно». «Ну тогда… Потому что одной партии государству достаточно». — «Неверно».

Нет, никто не задавал нам вопросов, когда мы тридцать лет колесили по миру, нам даже радовались, с нами торговали, делали совместные проекты, но однажды… Однажды всё кончилось. Вопросами стали задаваться мы: почему?

Даже в период единения с Европой у меня был разговор с одним высокопоставленным европейским чиновником, который в ответ на мое замечание, что мы теперь по одну сторону, ответил: «Нет, были и есть по разные».

👉 Татьяна Щербина — о том, как борщевик продолжает наступать, а искать первопричину происходящего становится все труднее. 

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

«А кто-то из славистов в первый вечер бежал, оставив вещи в отеле «Россия», где они обычно жили, вспомнив, как бабушки и дедушки спасались в 1918 году от «красного террора»…

Это август 1991 года. В дни путча в Москве проходили две конференции с иностранными гостями — о русской культуре в ИМЛИ, и о свободе слова на журфаке МГУ. Журналистка «Огонька» Надежда Ажгихина вспоминает, как участники обеих прямо из аудиторий шли на митинг и к Белому дому.

Но до этого были десятилетия наведения мостов.

В начале XX века новое дыхание в американскую славистику привнесли русские эмигранты «первой волны». Одна их самых яркий фигур — Михаил Карпович, который в 1917 году приехал в США секретарем посла Временного правительства. После закрытия посольства его пригласили в Гарвард*, где следующие 30 лет он заведовал славянским отделением.

Каждую лекцию Карповича называли отдельным произведением искусства: профессор не стал записным антисоветчиком и сохранял независимость от идеологий.

В изучении русской литературы американцев всегда привлекала русская классика. В то же время о происходящем в литературе Советской России информации было крайне мало, и многие студенты были уверены, что русская литература закончилась в 1917 году.

Любопытно, что даже роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, немедленно переведенный, воспринимался как скорее приложение к «старой литературе».

Настоящий расцвет славистики начался уже в послевоенные годы, при этом в догорбачевскую эпоху профессиональные контакты американских славистов с советскими филологами были редкими. Даже выдающиеся ученые писали свои книги вне России, опираясь на западные источники и с трудом говорили по-русски.

Пройдет время и уже американцы научат российских коллег по-новому смотреть на литературу — как на часть массовой культуры в целом.

«И никто из нас, русских и американцев, тогда не считал, что Америка выиграла холодную войну, перестройка была нашей общей победой».

👉 О том, как американские слависты вместе с россиянами ломали «железный занавес», читайте на сайте Urbi et Orbi.

↗️ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

* Три подразделения Гарвардского университета внесены в РФ в реестр «нежелательных организаций».

Пока все разглядывают новый айфон, Александр Генис* предлагает вспомнить, когда мы в последний раз по-настоящему скучали. Кажется, теперь этого сильно не хватает.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ГЕНИСОМ АЛЕКСАНДРОМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ГЕНИСА АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА.

Когда в 1979 году компания Sony выпустила первые портативные плееры, к ним прилагались две пары наушников. «Музыка на двоих» считалась тогда романтическим изобретением, наподобие алькова и танго.

Революция началась с того, что одна пара наушников оказалась лишней. Поющая машинка явила себя безотказным протезом любви и дружбы.

С тех пор досуг никогда не бросает нас. А жаль, ибо скука аристократична, ее надо заслужить у природы, как речь или прямохождение.

Разучившись пользоваться этим преимуществом, мы возвращаемся на предыдущую — пролетарскую — ступень эволюции. Взамен скуки она дарит нам иллюзию полной занятости.

«Уважать скуку я научился лишь тогда, когда убедился, что труд, как и досуг, бывает неврозом. Скука, третья ипостась духа, — профилактика психического здоровья.

Скучающий человек больше видит, слышит и понимает. На художника она действует освежающе, вроде электрошока».

👉 Памяти скуки, а также почерка, эрудиции и славы посвящены «Некрологи» из нового издания книги Александра Гениса «Кожа времени». Их можно почитать здесь.

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

* Признан властями РФ «иноагентом».

Почему россиянам все время кажется, что их не любят? Четыре десятилетия опросов «Левада-центра»* показывают, что так было не всегда.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».

В 90-е россияне считали, что в Европе к ним относятся скорее с уважением, симпатией и интересом. Этот образ начал меняться в нулевых, а после Крыма в 2014-м перевернулся окончательно.

Важно, что речь не о том, как европейцы и Запад действительно относятся к россиянам, а о том, как россияне это себе представляют. И именно этот воображаемый «взгляд со стороны», многое говорит о российской идентичности,

пишет социолог Лев Гудков*.

Одной пропагандой такую перемену настроений не объяснить. Европа и «нормальные страны» слишком долго были мерой счастливой и свободной жизни, с которой сравнивали собственную. И этот ориентир превращался в источник обиды и раздражения.

Но ведь и поводы видеть в Западе врага тоже были — например, стремление бывших соцстран в НАТО. Интересно, что еще в январе 2000 года лишь 6% опрошенных считали это угрозой для России.

В 2002-м 14% относились к расширению НАТО положительно, 48% — вообще безразлично.

Сегодня же Литва, Латвия, Эстония и Польша воспринимаются в России даже хуже, чем само олицетворение Запада — США.

👉 Самое интересное в истории колебаний общественного мнения — читайте в материале Льва Гудкова.

Фото: кадр из телепрограммы «Общественное мнение», 1990-е годы

*Власти РФ считают «иноагентами»

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Конец многопартийности. Спустя 40 лет стало очевидно, что она не сложилась

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА

В декабре 1981 года польские власти ввели военное положение и интернировали тысячи участников оппозиционной «Солидарности», в том числе Адама Михника.

Много лет спустя журналист Александр Архангельский* поинтересовался у политика, чем же они занимались в лагере.

«Кккак чем? Учччили яязыки — и писали пппроекты законов, которые примем, когда придем к власти»,

— слегка заикаясь, ответил Михник.

От советского диссидента тех времен такой ответ представить было трудно. Здесь писали воззвания и коллективные письма, протестовали, попадали в тюрьмы и ссылки — но никак не готовились однажды самим управлять страной.

«В результате мы имеем пантеон великих гражданских святых, от Сахарова до Солженицына. У верующих есть заступники на небесах, а у нас имеются заступники в истории»,

— пишет Архангельский в колонке для Urbi et Orbi.

После отмены 6-й статьи Конституции в 1990 году эту традицию попытались изменить. И превратить политику из пространства личного подвига в скучную систему партий, выборов, компромиссов и сменяемости власти.

Но партийная система в России так и не сложилась. После снятия «Яблока» с выборов и 11-летнего приговора Льву Шлосбергу* вместо партийной рутины снова требуется личный героизм, считает Архангельский.

👉 Куда российская политика может двинуться после завершения этого цикла, и причем тут Пастернак — читайте по ссылке.

На фото: польские оппозиционеры в центре интернирования в Бялоленке, 1982 год. Адам Михник — крайний справа. Фото: AIPN

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

*Власти РФ считают «иноагентом»

«Эти ваши записки только раздражают»

При Горбачеве ученых стали активно привлекать в качестве советников и экспертов. Общались они с генсеком чаще всего письмами.

Как это было — в интервью Urbi et Orbi рассказывает 93-летний советский и американский физик Роальд Сагдеев.

В 1986 году после катастрофы шаттла «Челленджер» он предложил «протянуть руку» Вашингтону и запустить на советских ракетах американские научные спутники. Ответа ученый не получил.

«Но потом мне уже рассказывали люди, которые были свидетелями, что Горбачев это зачитал на Политбюро, и был дружный веселый смех»,

— вспоминает Сагдеев.

В другой записке он предупреждал Горбачева, что того ввели в заблуждение, когда доложили о появлении первого советского суперкомпьютера.

«Я в письме написал, что это чистая лажа. И то же самое ему сказал академик Юлий Харитон. Но глава Академии наук СССР Гурий Марчук сказал Горбачеву обратное. На этом разговор и закончился».

Но были и позитивные примеры. Так, ученые при поддержке главы Генштаба Ахромеева убедили Горбачева не отвечать на американскую Стратегическую оборонную инициативу собственной дорогостоящей системой ПРО.

Но чем сильнее «советники» спорили с ВПК, тем труднее им становилось пробиваться к первому лицу.

Летом 1988 года коллеги подбили Сагдеева высказаться на партконференции за разделение партийной и советской власти. Именно такого шага ждали в тот момент от генсека, но Горбачев на него не решился. Зато он поставил «формулу Сагдеева» на голосование. За выступили 209 человек, против — девять тысяч с лишним.

«Через два дня делегация во главе с Горбачевым должна была уезжать в Варшаву на правительственную встречу. И в этой делегации я фигурировал как участник. Но всё, я не поехал. Это потом уже мне сказали, что Горбачев лично меня вычеркнул».

👉 Большой разговор с Роальдом Сагдеевым — о советской науке, разоружении, космонавтике и политике — читайте по ссылке.

↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник