Какое-то тяжелое

Вечер на новгородском пляже обещал мне долгожданное отдохновение после утомительного дня. Пришла, расстелила полотенце, упала. Вот-вот начну расслабляться. Но вдруг: суета, какие-то странные звуки, всех просят срочно выйти из воды (позже долетели слухи, что кто-то утонул – надеюсь, что все же нет!).

Напряжение висело в воздухе, но одна девочка на надувном круге продолжала спокойно плавать. Она не замечала ни паники, ни окриков, не реагировала ни на мольбы бабушки, ни на требования сотрудников МЧС. В итоге с катера прыгнул спасатель и грубо так затащил её на берег. Но это не помогло. Девочка снова рванула в воду. Ее снова вытащили.

Началась немыслимая борьба. Бабушка, опираясь на палку под локоть, еле довела ее до места, где лежали их вещи, пыталась её одеть, но девочка кричала, плакала, издавала пронзительные вокализы и с неистовой силой срывала с себя одежду. Она была пугающе, дико сильна. Бабушка еле справлялась. На помощь бросилась женщина, стоявшая рядом, а затем подключилась и я. Мы держали, отвлекали, уговаривали, пока измученная бабушка дрожащими руками в очередной раз напяливала на девочку платье. А потом снова отвлекали, чтобы смогла одеться и бабушка.

Когда с одеждой было покончено, я вызвалась проводить их. У них была огромная, непомерно тяжёлая магнитовская сумка. Я взяла эту сумку, а потом взяла за руку девочку. Она постоянно дёргалась, пытаясь убежать. А потом отвлеклась на мои колечки и принялась целовать мне ногти. Один за другим.

Изначально их должна была забрать мать, потом выяснилось, что заберёт отец. Он выехал, но, хм, у него сломался телефон. Наш маленький караван двинулся через Горбатый мост. Девочка привыкла к моей руке. Перестала плакать. Но постоянно издавала разные звуки. Потом мы долго блуждали по парковке в поисках машины отца, но так и не нашли. В итоге, не видя другого выхода, я вызвала им такси и помогла сесть в салон.

И всё это время, пока мы шли, пока искали, пока ждали, бабушка говорила, рассказывала мне о всех трудностях... Она плакала. В её голосе звучала безграничная усталость. Ей, наверное, лет 75-77, она опирается на палку, и каждый шаг стоит ей усилий. Она измотана морально и физически.

Я смотрела на эту хрупкую пожилую женщину и ясно понимала: вот он, весь наш институт заботы, сжатый до размеров одного женского немощного тела. Ее неподъемная сумка – это как бы материальный вес системы, которая не справилась. Вес, полностью переложенный на ее уставшие плечи.

Я шла на пляж за отдыхом, искала то самое лиминальное пространство, где можно сбросить с себя все социальные роли и заботы. Но для нее этого пространства свободы не существует. Ее пляж – это продолжение невидимой, пожизненной смены. У нее нет права на досуг.

Ну и, конечно, мужчины, ну что тут скажешь…
Спасатели, которые орали на бабушку, что та не может повлиять на ребенка (нейроотличного, очевидно же!). Отец, который должен был забрать, ломает телефон и теряется на парковке… это прямо какая-то метафора несостоятельности мужской инструментальной роли в сфере эмоциональной заботы.

Но включились мы, женщины. Мы создали спонтанный, живой круг солидарности, ту самую «этику заботы», которая в моменты кризиса заменяет отсутствующие социальные службы и «потерявшихся» отцов. В течение этого часа мы были для этой неимоверно уставшей женщины опорой, ее передышкой, ее спасательным кругом. Я верю в силу эмпатии. Я верю в женщин. Женщина женщине, как говорится, – дом.