Ноулз рассматривает свидетельство как постепенное оформление понимания, которое ищет форму не только в слове, но также в жестах, мимике, дыхании. Такое свидетельство, однако, требует наличия пространства, где говорящий и слушающий сонастроены, открыты и существуют в режиме доверия. Очевидно, что в суде такого пространства по определению быть не может, поскольку в этих условиях господствует герменевтика подозрения. Потому Ноулз справедливо отмечает, что подобное — чаще всего непропозициональное — оформление понимания может ошибочно привести суд и присяжных к убеждению, что жертва не знает, что она хочет сообщить, а ее неуверенность указывает на недостаточность ее показаний.
Эпистемологическое бессилие — это не просто социальная глухота, но разрыв в самой ткани возможного: человек больше не видит, где его опыт может быть принят, не чувствует направления, куда он мог бы быть обращен. Оно не просто разрушает доверие, оно делает невозможным само бытие-с-другими, ту форму совместного существования, в которой знание вообще становится возможным19. До самой последней сцены в пьесе — где Тесса предоставляет суду доказательства prima facie — пространства доверия нет.
В полицейском участке на следующее утро после изнасилования Тесса сидит перед дежурным офицером, который проводит первичный допрос:
и именно сейчас я должна описать изнасилование. Но я не хочу быть жертвой <...> Нет-нет. я хочу быть выжившей, но… где была ваша рука? Нога? А где была его рука? Получается, вы использовали вашу другую руку, чтобы оттолкнуть его? Ударить его? Остались ли у него на теле следы вашего сопротивления? На той руке, по которой вы его ударили? А потом… Другие части тела. Еще больше вопросов. я больше не могу смотреть на офицера полиции. Я не знаю. Я не знаю. Унижение. Беспокойство <...> А что если он скажет, что у нас не было секса? Как я смогу доказать…
эта сцена иллюстрирует то, о чем пишет Ноулз: неуверенность жертвы, ее неспособность предоставить необходимые доказательства в тех рамках, в которых этого требуют полицейские и судебные нормы. и Тесса в силу своей профессии понимает это, когда отправляется на досудебное медицинское освидетельствование:
«Мне нужно сказать ему [офицеру полиции], что вряд ли это что-то даст. Потому что… черт, потому что я приняла душ сразу после. О господи, я идиотка, я приняла душ и просто смысла с себя это».
Если свидетельство — это форма отклика, то есть способ быть в мире через обращение к другому и через возможность быть услышанным, то в ситуации бессилия сам этот ответ повисает в воздухе. Келли Оливер понимает свидетельство как отношение обращения и отклика: в этом процессе, как она считает, рождается субъективность. Вслед за Альтюссером и Батлер, Оливер подчеркивает, что эта способность зиждется на response-ability — способности откликаться. Когда же травма или насилие подрывают эту структуру, они разрушают не только доверие, но и саму возможность существования субъекта как субъекта.
Софья Порфирьева, Мария Стенина
«Вот я, мне же вопреки»: к феноменологии эпистемологического бессилия