Глобализация оказала глубокое негативное влияние на социальные структуры. В развитых промышленных странах численность традиционного рабочего класса либо уже снизилась, либо снижается в данный момент вместе с сокращением привязанного к конкретной территории массового производства. Вследствие повышения производительности труда и того, что труд на производстве менее квалифицирован, в серийном производстве занято меньше рабочих, а труд их оплачивается не слишком высоко (в особенности речь идет о женщинах и иммигрантах), а иногда производство и вовсе выводят в бедные страны.

При этом выросло число людей, которых Ален Турен называет информационными работниками, а Роберт Райх – символическими аналитиками, тех людей, которые обладают и используют ноу-хау, которые, говоря словами Райха, выявляют, решают и утрясают проблемы посредством «манипуляции символами – данными, словами, устными и визуальными репрезентациями». Это те, кто работает в области технологий или финансов, в разросшейся сфере высшего образования или в бесчисленном множестве транснациональных организаций. Большинство людей не попадают ни в одну из этих категорий. Они либо работают в сфере услуг, будучи официантами и официантками, продавцами, таксистами, кассирами и т. д., либо вливаются в множащиеся ряды безработных, ставших ненужными вследствие повышения производительности труда, обусловленного глобализацией. Эта складывающаяся социальная структура находит свое отражение в росте неравенства доходов.

Неравенство доходов обусловлено также географическими различиями – как внутри, так и между континентами, странами и регионами. Неравенство нарастает между теми областями – главным образом развитыми промышленными регионами, – которые могут капитализировать свой научно-технический потенциал, и всеми остальными. Некоторые области могут добиться успеха, по крайней мере на какое-то время, притягивая к себе массовое производство. Речь идет о Юго-Восточной Азии, Южной Европе и, потенциально, Центральной Европе. Остальные оказываются в ловушке глобальной экономики, поскольку традиционные источники средств к существованию постепенно исчезают и при этом сами они не способны участвовать ни в производстве, ни в потреблении. Карты сегментации рынков, которые составляют глобальные предприятия, как правило, не включают значительную часть мира. Однако даже в пределах стран, континентов или, более того, крупных городов можно обнаружить эти ширящиеся географические различия – и это наблюдение справедливо как для развитого промышленного мира, так и для всего остального. Повсюду возникают границы между защищенными и преуспевающими глобальными анклавами и анархическими, хаотическими, пораженными бедностью областями за их пределами.

Тенденции, обрисованные выше, одновременно и случайны, и обусловлены определенными процессами. Например, нет никакой неизбежности в том, чтобы происходил рост социального, экономического и географического неравенства; в какой-то мере эти формы неравенства являются следствием дезорганизации или организации, сложившейся на фоне прошлой бездеятельности. Впрочем, этот исторический уход от вертикальных культур, характерных для той эпохи национальных государств, которая дала начало духу национальной идентичности и чувству внутренней безопасности, можно рассматривать как данность. Конститутивную часть этих национальных культур составляли такие абстрактные символы, как деньги и право, образующие базис социальных отношений в обществах, где социальные взаимодействия лицом к лицу уже не являются преобладающими [138]. Сейчас общим местом стали рассуждения о «кризисе идентичности» – чувстве отчуждения и дезориентации, которым сопровождается разложение культурных сообществ.