Из архивных материалов видно, что в феврале 1942 года, после первой крупной волны эвакуации, на новых территориях было зарегистрировано лишь 7,4 миллиона людей: 5,9 миллиона – в РСФСР, 600 000 человек – в Узбекистане, 796 000 – в Казахстане, включая 360 000 этнических немцев, депортированных в Казахстан с Кавказа и из Поволжья; остальные были эвакуированы в республики Центральной Азии. Разница между количеством уехавших и количеством прибывших, вероятно, обусловлена отчасти тем, что люди умирали в дороге, приехавших регистрировали с большим опозданием, беженцы и вовсе оказывались неучтенными, да и в целом в крайне тяжелой обстановке военных лет вести точные подсчеты было затруднительно. К тому же эвакуация происходила не как однократный и однонаправленный процесс. С 1942 года небольшие группы людей начали возвращаться домой, между тем на юге стартовала вторая волна эвакуации.
Дорога была изматывающей и страшной. Зачастую люди набивались в неотапливаемые вагоны с одним ведром на всех вместо уборной. Почти 8000 кораблестроителей с семьями ехали из Москвы в неотапливаемые вагонах, так что заместитель наркома судостроительной промышленности упрекнул Совет по эвакуации за то, что ему не прислали ни одного вагона для эвакуации людей. Вот как описывала начало своего пути Галина Барская, эвакуированная с грудным ребенком и пятнадцатилетним сыном родственников:
Вот, мы еле выбрались на эту платформу, там платформа такая, не для людей, а так, что надо было нам становиться на это колесо и так далее, еле выбрались. И я сразу пошла в уголок, вот. И там полное загрузили, открытое все, конечно. И я думаю: «Боже мой, как же ж так можно ехать с ребенком, а он кашлял, вот. Еще простудится, и ничего у меня такого нет, чтоб накрыть», – это теперь пленки, а тогда ж такого не было. И я в растерянности стою – что делать? И я обратила внимание, что железнодорожник, мужчина такой симпатичный, в железнодорожной форме, стоит и с ужасом смотрит на эту картину. Дети, это женщины с детьми на открытой платформе. Я увидела, что он так сочувствующе смотрит, и говорю: «Товарищ, вы меня извините, если можно, хоть какую-нибудь картонку, чтоб здесь забить, если где-нибудь можно, уголок, чтоб я сына положила, он очень простужен. Он кашляет». Вот. Он пошел. Час, пока грузился состав, так он успел вернуться и принес большой лист дикта. И он мне сам прибил на этот уголок дикт, вот. Я туда положила сына, сама на другой узелок, и так мы, значит, ехали всю ночь. Начался дождик. Я подсунула голову под этот дикт, согнувшись, сверху дождик, вот, холодно. А сын, измучившись, в уголке, как-то я его укрыла, тепло был одет, вот. И он спал. Я так просидела, а от того, что таскались с этими узлами, от всего этого у меня началась менструация. Представляете, с меня идет, и на меня льет, ужас.
Состав эвакуированных представлял серьезную проблему для местных властей, обязанных взять заботу о них на себя, обеспечить их питанием и жильем. Значительную часть составляли дети, инвалиды и старики, требовавшие особого ухода и не способные работать. Около трети эвакуированных – дети младше четырнадцати лет, то есть возраста, когда подростки обычно оканчивали школу и устраивались на работу. Примерно половина – подростки постарше и взрослые, считавшиеся «трудоспособными»: они могли выполнять по крайней мере какую-то работу. Остальные 15–18 % составляли взрослые иждивенцы, инвалиды или старики. Даже на Урале, в регионе, куда вывезли наибольшее количество заводов, сердце оборонной промышленности СССР, половина эвакуированных оказалась неработоспособной.
Венди З. Голдман, Дональд Фильцер
Крепость темная и суровая
Советский тыл в годы Второй мировой войны