Несмотря на доброжелательную атмосферу домашних родов, которую создавали домашние в дворянской среде, и мужчины, и женщины воспринимали роды как пограничное (жизнь/смерть) состояние, причем - как и в традиционной культуре - роды воспринимались скорее как умирание, а не возрождение.

«Вот так, должно быть, умирают!» - размышляла, рожая третьего ребенка, молодая дворянка. «О, это были страшные мучения, я молила Бога, чтобы мне умереть поскорее», - описывала свое состояние другая. Л.Д. Менделеева-Блок именовала роды пыткой: «Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды... Я думала: «Если это смерть, как она проста.». А.Г. Достоевская, рожая первенца, была уверена, что находится «на пороге смерти». А.А.Знаменская, будучи в пятый раз беременной, признавалась: «Нынче мне часто является мысль о смерти. Не суждено ли мне умереть нынешними родами?... Умирать хорошо... Как не хочется умирать». Иные образованные женщины, адекватно оценивая опасность, в преддверии родов составляли завещание и, ища понимания и сочувствия у мужей, признавались, как Е.К. Половцова: «Яужасно боюсь смерти. Родной мой, мне хочется жить и жить».

Чем была мотивирована эта группа женских фобий? По всей видимости, всей предшествующей историей медицины и тем, как рассказывалось (а точнее - как раз не рассказывалось) молодым, впервые рожавшим женщинам, о том, что кроется за пологом спальни, что значит быть замужней женщиной и будущей матерью. «Я вышла замуж в 16 лет, - вспоминала А.А. Знаменская. - У меня даже ни разу не являлось желание почувствовать своего жениха, когда он обнимал или целовал меня, я неумело отвечала ему. Меня интересовал приезд его, переписка с ним, но и только». Случайно приобретенные знания о собственной сексуальности трансформировались в представлениях благовоспитанных девочек во что-то «мерзкое», «грязное», «отвратительное», «скверное», унижающее и порочащее их возвышенную натуру.

Репрессированная женская сексуальность имела следствием крайнюю редкость описаний женщинами в их эгодокументах первой брачной ночи (а мужские признания изобилуют рассказами о вынужденном проявлении насилия над перепуганными женами. Удивительно ли, что (описывая сексуальный контакт) одна из авторш сравнила себя... с «овцой», которую неизвестно, когда «заколют». Вышеназванная А. Знаменская писала, что физическая близость все время доставляла ей страдания, а страсть к мужчине она впервые испытала. лишь в 37 лет. Встретились признания дам в положении, убежденных до последнего, что им будут «разрезать живот» и «вынимать» оттуда ребенка.

Следующим после дефлорации драматичным событием в половой и материнской социализации российских дворянок было осознание репродуктивных особенностей собственного организма (рождения детей иные - по их же признаниям - ожидали от романтических ухаживаний, поцелуев и даже от одного факта нахождения наедине с незнакомцем). Независимо от своего отношения к материнству, юные дворянки (кому-то не было и 20 лет), интересующиеся подробностями разрешения от бремени, представляли его не иначе, как ужас, боль, смерть и ничего более: «женщина рождает ребенка среди страшных страданий, жизнь ее висит на волоске, она находится в прямой зависимости от искусства акушерки, а потом - от ухода [за нею - Н.М, Н.П.]». Действительно, смертность в родах в еще в XIX в. - не только в России, но и в ‘просвещенной Европе' - была огромной; иными словами, страхи были небезосновательны. Но современному читателю изумительно читать о том, что сами роды представлялись женщине «постыдным» актом, размышлять о котором «можно лишь с ужасом».


Н.А. Мицюк, Н.Л. Пушкарева
Гендерные различия в восприятии родового акта (к истории российской дворянской повседневности конца XIX - начала XX В. )