Как подавляемый страх превращается в тревогу, а непризнание злости расщепляет её на раздражение и апатию, так избегание грусти превращается в тоску и застой. Все непризнанные эмоции уходят в фон, откуда, с одной стороны, могут вовращаться навязчивыми мыслями, соматизироваться или проигрываться во снах, а с другой становятся частью общего недифференцируемого поля, откуда часто через механизм проективной идентификации разыгрываются в близких отношениях.

Но если вытесняемые переживания получается замечать, идентифицировать, проговаривать, проживать, особенно в отношениях принятия, они утрачивают свою тотальность, интенсивность, навязчивость, взрывоопасность или тенденцию к разыгрыванию. Так часто и работает терапия. Однако обратной стороной этого может быть то, что пар напряжения спускается, а невроз не ослабевает. Потому что невроз - это не просто способ обхождения со своей витальностью, но и то, что предопределяет его наличие. И вот если смотреть туда, глубже, то оказывается, что именно первичная травма и создает эту предопределенность. И работать надо с ней, а не только с последствиями.

Первичная травма лежит в основании трудностей, с которыми мы сталкиваемся проходя сепарацию или по-другому говоря непрерывный процесс взросления. И в некотором роде экзистенциальные данности и кризисы второй половины жизни являются как раз продолжением первичной травмы. Но можно посмотреть и по-другому: как экзистенциальное измерение травм развития предопределяет качество жизни. И когда мы начинаем всматриваться глубже, через такую оптику, то опять приходим к трудностям с проживанием всего спектра эмоций. Без возможности быть с ними, жить ими, опираться на них, осмысляя и осознанно выбирая подходящие (в соответствие с ценностями и контекстом) действия, особенно в сложных жизненных ситуациях, человек становится старше, но психически остается там, где застрял когда-то не в силах проходить через разочарование и неизбежные жизненные потери.