Сейчас странная история будет, но очень хочется ее рассказать.

В 2008 году мне исполнялось 18. Я была немного нелюдимой девочкой-первокурсницей с опадающим готическим макияжем, живущей преимущественно в книжках и интернете.

И тогда мне попался ходивший по ЖЖ список от Независимой Газеты о сотне романов, которые потрясли мир. Ну знаете, плох тот журнал, который не составил пару дюжин своих подобных списков.

Но тот был особенным. Во-первых, в моей начинающейся жизни он был первым, не считая списков школьной литературы на лето. Во-вторых, каждой книге там было дано лаконичное, но такое точное определение, что сам список можно вполне себе считать произведением искусства.

Номер 37. Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея» (1891).

Волшебная, сказочная, чудесная, трогательная и воздушная история стремительного превращения молодого негодяя в старую сволочь.

Номер 82. Кобо Абэ. «Женщина в песках» (1962).

Русская тоска без русских просторов. Побег по вертикали. Из небоскребов в песочную яму. Побег без права вернуться, без права остановиться, без права передохнуть, без каких бы то ни было прав вообще. Женщина может только укрыть песком, только засыпать. Что она и делает. Побег считается удачным: беглец не найден.

Я тогда заворожено смотрела на все эти названия, с ужасом понимая, что и половина мне не знакома. Селин? Берруоз? Войнович? Хотя я себя считала ужасно начитанной мадам, всю жизнь посвятившую этому странному занятию. (В 18 лет мысль о том, что «вся жизнь» в данном контексте – это буквально несколько условно сознательных лет, в голову как-то не приходит).

Я тогда пообещала себе прочесть все-превсе книжки из этого списка и… Конечно, список потеряла. Но формулировки описаний были настолько яркими, ироничными, остроумными и в тоже время в них сквозила какая-то такая непроглядная тоска, что отделаться от воспоминания о нем не получалось.

Номер 85. Джон Фаулз. «Волхв» (1965). Жизнь и ужасающие приключения души и смысла современных робинзонов крузо на, увы, обитаемом острове сплошных кошмаров. Никто никогда не простит никому и ничего.

Номер 78. Борис Пастернак. «Доктор Живаго» (1945–1955). Роман гениального поэта, роман, получивший Нобелевскую премию по литературе, роман, убивший поэта – убивший физически.

И через пару лет каким-то чудом я отыскала его снова. Сохранила себе в нескольких местах в вордовских файликах. Аккуратно выделила одним цветом то, что читала, другим – то, что ещё нет. С удивлением обнаружила, что количество непрочитанных книг сильно уменьшилось, а незнакомых фамилий осталось и того меньше.

И снова продолбала все файлики. Как та белка: сделала кучу нычек, а где – шут его знает. Но как забывчивость белок помогает желудям прорастать, так и моя превратила проходную публикацию в газете многолетней давности в некую таинственную скрижаль, которая пропадала вникуда и появлялась из ниоткуда. И описания книг пустили в моей душе свои корни.

Номер 60. Генри Миллер. «Тропик Рака» (1934). Стон и вой самца, тоска по городам и годам. Самое физиологически грубое стихотворение в прозе.

Номер 70. Борис Виан. «Пена дней» (1946). Изящный французский Хармс, иронист и постмодернист, вывалял всю современную ему культуру в перьях и алмазах. Культура не может отмыться до сих пор.

Раз в несколько лет я снова находила список целиком, снова отмечала прочитанное, снова пыталась сохранить и снова неудачно. В какой-то момент получилось загнать только наименования книг в какой-то таск-лист, но и это не изменило правил игры. Книги нужно было читать не по порядку и не по списку, а натыкаться на них где-то вовне, встраивать новыми кирпичиками в свою литературную вселенную, а потом с удивлением обнаруживать в ТОМ САМОМ СПИСКЕ.

Как вы понимаете, именно на него я наткнулась сегодня, когда приводила в порядок свои записи о прочитанном и нечитанном. Эпоха облачного хранения ужасно помогает тем, кто и так витает в облаках, чуть меньше терять важные записки.

Нечитанного осталось чуть больше десяти штук. А неизвестных авторов и вовсе три фамилии. Я близка к завершению этого странного челенджа, растянувшегося почти на два десятилетия. И тут мне пришла в голову мысль, которая никогда меня не посещала до. Что у каждого текста – есть автор. А у такого тонкого и обнажающего невероятную глубину эрудиции и понимания литературы тем более. И теперь у меня есть не только весь список с комментариями целиком, но и вся мощь поисковых инструментов, включая ИИ. Значит, разыскать его проблемы не составит.

Я нашла и выпуск «Независимой», и даже худо-бедно доживший до наших времен их древний сайт. Авторство указано не было, но я разыскала коллектив авторов, работавших над литературным приложением в те года.

Ткнула в одного – хм, нет, вряд ли. В другого... А потом попала на тексты третьего и — о да! Точно! Я не смогу объяснить, но это он. Те же интонации, тот же голос. Та же изящная интеллигентская резьба по слоновой кости, из которой состоит тонко выделанная шкатулка, на поверку оказывающаяся ящиком Пандоры. В ней вся боль, все мучения, все страдания. А на дне – надежда. Но как доберешься до этого дна, узнаешь, что она там давно мертва.

Бегу искать свежие тексты как на свидание с первой любовью, что не думала встретить вновь в этой жизни. Сердце замирает, пальцы дрожат, браузер стонет от количества открытых вкладок, что ведут меня в глубины кроличьей норы. Нахожу. А там «патриотически настроенный читатель», «радетель русской духовности», «русофобская ультралиберальная элита», «бездарные литераторы-иноагенты» и прочие предатели родины, ЛГБТ-инструкторы НАТО, все вокруг зомби, кроме меня, засилье мерзких сорокалетних потасканных баб, что слава богу, берегут нас от своих обвисших грудей... (использовано было другое слово).

И я испытала то самое чувство, что испытывала уже много раз за эти почти уже пять лет.

Мол, как? Да как вы до этой точки дошли-то? Я же помню, я знала вас людьми! Да даже если не брать в расчет моральную сторону вопроса (хотя как ее не брать-то? Что без неё от нас остается?), то интересно другое – чем ярче сияет буква Зет, тем будто меньше человек способен соображать. Какое-то блокирующее излучение эта буква производит.

У одного и того же человека (не только на примере моего незримого книжного друга, но и на многих, многих других) берешь текст старый, года так до 14-го, и там пусть этически небезупречные, но всегда остроумные замечания, интересные интеллектуальные ходы, неожиданная оптика, новые точки обзора ситуации. Берешь после 22-го – обзывалки на уровне средней школы, злоба и ненависть вместо даже попытки анализа, строй соломенных чучел шагает по полю идиотизма, каждый тащит за собой тележку голословных утверждений и анекдотических аргументов.

И ты смотришь на одного и того же человека и видишь деградацию, которую не каждый наркотик за такой короткий промежуток времени обеспечить может. Венечка вон полжизни растворитель хлестал, а слог у него будто только тоньше становился, а этим буквально одного десятилетия употребления разваленного пропагандисткого варева хватило для полной деградации.