кто-то зовёт меня по имени не догадливый – а гадливый не знает не помнит что имени у меня нет есть голубые озёра (не вместо глаз они у меня цвета печени алкоголика а просто так настоящие озёра) есть горы кавказа урала в теории есть разноликие московские улицы еле вмещающие моё плоскостопие есть пыльные облака и жёлтые листья есть лужи из слёз и капели бензина есть печать ГУ МВД РОССИ ПО Г. неважно какому г – всё равно однажды сотрут в порошок который не выполоскать из чёрной ткани вселенной есть звезда по имени бетельгейзе (заметь у неё есть имя и она тоже моя) солнце сириус экзопланета эпсилон эридани цэ есть алфавит из нелепых крючков есть выцарапанное на парте сердечко есть мама папа братья сёстры и предки есть бог в начале концов и конце начал и всё это есть – у меня
когда вонзаю ключ в замок и он легко скользит в суставах на три витка закрытой двери – мне кажется, что кто-то вместе со мной с изнанки отпирает. что кто-то ждёт меня в тепле, следит в глазок, ссутулив плечи, как возвращаюсь ежедневно, готовит руки для объятий, пришаркивает старым тапком, за час поглядывает время, откладывая книгу/фильм («она вот-вот уже придёт, ну что я буду начинать»), звук выключает, чтоб не смели усталое «ты как?» прервать. мне кажется, что кто-то очень скучает, дверь мне открывая. но я, сломав плечо двери, вхожу с бесплотным эхом хором и говорю «привет, я дома» в сырую тьму и пустоту.
8 сентября 1974 года «в лабиринте фабричных дворов» родился поэт Борис Рыжий.
Как просто влюбляюсь в последнее детство за то, что сирень опрокинула взгляды, накуксилось небо, в тумане ржавеет тугая струна горизонта... Лишь только за то, что там больше ни разу не буду. И не был.
Его поэзия проникнута музыкой, печалью и светом. За 26 с половиной лет жизни он успел сочинить и «дворовые разухабистые песни», и вдумчивые элегии, выразив вечность словом.
Приглашаю вас 30 сентября в «Циферблат» на Пушкинской, чтобы говорить о жизни и творчестве Бориса Рыжего! Подробности чуть позже.
который день по рижскому мосту елозит брюхом синий электробус. ему плевать, кто пишет по окну, на конденсате пальцем «я люблю ирину» – в кровь избитый фокус. да кто ж ирину назовёт ириной, она кому-то просто ира – дочь? любовница? я знаю, иру тут любили, меня – вопрос, надеяться – невмочь.
который день над рельсами устало, цепляясь за асфальт, бредут колёса, а я кидаю взгляд куда попало окрест уныло-ржавого вокзала. а может, выскочить? билет во псков, волоколамск – куда уходят поезда? – куда-то вдаль, подальше от домов, в которых обнимают не меня, не мне толкуют символы из снов,
не мой целуют лоб. стекло пускает мутную слезу, со мной скорбит дрожащее окно – который день по рижскому мосту.
На исходе лета устроила мини-марафон по Сергею Довлатову, которому сегодня бы исполнилось 85 лет! Попрощалась с литературой по желанию, а не принуждению на ещё один учебный год, так сказать.
Так вот, Довлатов! У меня с ним сложились такие отношения, как будто он мой сурово-ироничный дядька, с завидной стабильностью уходящий в запой (и всегда крайне филигранно). То есть он смешной, его сумасшедшие истории можно слушать целый день – но ближе подходить не хочется.
Меня честно восхищает его высочайший уровень (само)иронии. Наверное, только ради этого и стоит читать (любимые цитаты оставлю в комментариях). А непосредственная, лёгкая, сказовая интонация обращаются в голос этого бородатого мужичка, который бормочет в твоей голове. Почти на фоне. Ну, мол, так и так, жили наперекосяк, чё уж тут.
«Чемодан» понравился общей концепцией (глава = вещь из чемодана) и отражением (объективность сомнительна) Ленинграда 60-х. А «Заповедник» напомнил, как мы полуживые после всероса ехали восемнадцатичасовым поездом «Псков – Москва» и по очереди читали тонкую книжку вслух, своими глазами увидев Пушкиногорье пару дней назад. Было чудно. Все героини почему-то озабочены рассказчиком, каждый встречный герой пьёт по-чёрному – неизменен только Пушкин, который кутил мама не горюй и стал «нашим всем».
Когда вокруг так нестабильно, мне нравится думать, что Пушкин – константа. Был, есть и будет, хоть ты тресни! Спасибо Довлатову за эту мантру.
Когда я в детстве не понимала, что это один из цветов вроде красного или синего, я думала, что зелёный – это жжётся. Как спичка, обуглившаяся до пальцев. Это остро и пронзительно. Как резкий визг салюта. Это со всех сторон и прямо изнутри, из самой груди, в которой бьётся двойное сердце (за неё и за меня).
Зелёный – это только у Аси.
не считаю себя ни поэтессой, ни писательницей, но упорно складываю пазлы из слов. поэтому вот, рассказ, что ли. о сёстрах и переезде.
буду страшно рада, если напишете свои впечатления о что-ли-рассказе!
я помню – мальчиком, подвыпив, зимой шатался по двору, сугробы сапогами вздыбив, лежал – архангел на снегу. шпана постарше нюхать водку сливалась с трёх пятиэтажек, кутила, бражничать с пелёнок учила нас – слепых букашек (перчатки к рукаву напривязь, а то посеем невесть где). на стёклах размножался иней, чудовища в нём мнились мне. так вот, сопливый и подпитый, слонялся и снежки лепил, чтобы снегирь упал, подбитый, и, как Болконский, в высь вонзил бесцельный взгляд. а рядом с ним я недомёртв (как будто жил) лежал и плакал, горько плакал, что я (а вдруг?) да нет не ангел.
густеет на ресницах ночь (скорее не густеет – просто мнётся) по-летнему слепая, смято-жёваная гладь корёжит дно твоих уставших глаз. снимай очки и дай вглядеться вглубь. неважен цвет (мне честно наплевать) – важнее отражение, сгущённое сладющим молоком внутри зрачка, обитого стеклом.
река не видится рекой (скорее рябь китовой кожи), песчаный берег глух, сыпуч, на вкус навроде курабье, на взгляд – неясно что. но мы здесь посидим и свяжем пальцы, сухие смежим веки; краской по щекам, коленям и запястьям
польётся блёклый свет, разжиженный ночным речным потоком. не всматривайся, различать оттенки – глупость. пятна кроют от родничка до пят, но сложены в орнамент – я красивей, когда взглянёшь сквозь акварельную завесу миопии.
снимай очки, переставай смотреть, иди на ощупь и на звук, оставь вангоговские крупные мазки, стань дымкой с полотна моне, подставь ладонь – холодным градом грянет утро по хрящам, поставит вывих. не ведись – покамест ночь.
хочется всё-таки прожужжать пару слов про ече. эти три буквы так вгрызлись в мозг за два месяца, что я почти сошла с ума.
было страшно начинать, а теперь – страшно закончить(ся). я никогда не считала и, пожалуй, не буду считать себя хоть сколько-то серьёзной поэтессой, у меня мышление не то. просто иногда получается выговориться в рифму, но явление это не онтологическое. я жутко рада, что кому-то было интересно слушать мои надоедливые строчки, и я была в таком восторге просто потому, что до ече я вообще не так писала. и боюсь, что не буду. а впрочем, и ладно.
и да, огромное спасибо всем, я бесконечно благодарна за всю поддержку!
попробую писать что-то новое, возможно, и стихи, но больше хочется прозы, я в неё помещаюсь чуть лучше. не так выпирают лопатки и нос. скоро хочу поделиться небольшим рассказом и буду рада, если хоть один человечек прочтёт.
в удушливом запахе дома свернуться приезжим тюком с вещами измотанным в нутре самолёта или на рёбрах поезда да где угодно не-дома – это один большой лазарет недомоганий где никому до тебя нет дела нет рук готовых обнять защемлённую шею нет губ способных сцеловать 38,9 нет запаха душащего как только провалишься сквозь порог в нём уютно скомкать свои голени нос и колени в одно вывихнуть плечи чтоб сжаться теснее согнуть позвоночник локтём в диафрагму закрыть глаза иссечённые дорогой и лежать и вдыхать и знемогать по-прежнему плача но хотя бы дома
How can I read @obnimi_veter without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for обнимая ветер: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does обнимая ветер have?
обнимая ветер (@obnimi_veter) has 79 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does обнимая ветер know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
