varia arcula nugas

Мнѣ показали замѣчательную вещь: прошу обратить вниманіе на прилагаемый фотоснимокъ.
 
Вы видите пассажъ, напечатанный на с. 267 слѣдующаго изданія: Малиновскій А. А. Исторія и методологія юридической науки / Учебное пособіе. Подъ научной редакціей доктора юридическихъ наукъ, Заслуженнаго юриста Россійской Федераціи А. Г. Волеводза. — М.: Прометей, 2022. Эта книга имѣетъ помѣту: «Утверждено редакціонно-издательскимъ совѣтомъ МГИМО МИД Россіи въ качествѣ учебнаго пособія». Напечатано подъ эгидой МГИМО. Авторъ — докторъ юридическихъ наукъ, служитъ въ МГИМО; научный редакторъ, докторъ юридическихъ наукъ и заслуженный юристъ РФ, также служитъ въ МГИМО; рецензенты — два доктора юридическихъ наукъ, оба профессоры, одинъ служитъ въ Таврической академіи Крымскаго федеральнаго университета им. А. И. Вернадскаго, второй — въ Институтѣ законодательства и сравнительнаго правовѣдѣнія при Правительствѣ Россійской Федераціи, къ тому же профессоръ РАН. Изданіе учебника пріурочено къ юбилею каѳедры теоріи права и сравнительнаго правовѣдѣнія МГИМО МИД Россіи.
 
Государство оффиціально увѣдомляетъ будущихъ юристовъ, что: во-первыхъ, цивилизація — правовое понятіе; во-вторыхъ, латинское слово descriptivus ‘описательный’ происходитъ отъ англійскаго слова discrete ‘раздѣльный’.

Озарение из чата "Хаонизм" — предположим, что взрывное мировое расселение индоахейцев вызвано не "эксплуатацией технологического превосходства" (мышление усердного в новуках англосакса XIX века, внезапно, не накладывается на днепродонецкого бомжеубийствующего индоахейца XXXIX века в обратную сторону), не "повышенным ростом и плотностью тел" индоахейцев (да, они были робустные и мясные — но "против трёх ни Геракл", и они не особо выделяются на фоне других рослых охотничьих культур других окраин Европы), не "геоклиматическими факторами и эпидемией чумы" (нынешний фетиш, где превосходство в заслугах отрицается в пользу слепой случайности "внешних факторов").

Но специфическим отношением к поэзии и поэтам.
Все общества, кроме разве что самых дикарских, имеют своих поэтов.
Но не везде поэты имели свои общества.

Великие скорые завоевания и расселения были не целью и даже не средством — а побочным эффектом преследования Деяний, которые мог бы навечно прославить индоахейский предшестенник aоiда, скальда, барда. И главной "технологией" сего древнего парного народа были — поэтические метры и образы и собственно составители. Это ли не было буквальной техно-логией, "плести-речи".

Сплетая мифы и эпосы, поэт открывал своему племени "интернет", в смысле воображаемого но полного интересного и красивого в сохранности мира — в котором, через поэта же, могло быть возможно "поселиться" лично. В свою очередь поэт, как духовидец, отбирал стоящее почитания и прославления, и отвергал недостойное и некрасивое как если бы жрец совершал проклятие.
Не все поэты делали это достаточно очаровательно и требовательно, чтобы их племя дошло до краёв света в поисках ключей к тому миру.

"Воображалы взяли мир".
Некоторые древние греки даже полагали, что древнейших племенных вождей индоахейцев мы как бы даже не забыли — только их образ исказился в личных божеств. Эвгемеризм.

Без прекрасного прославления, которое распевали бы и вновь проживали следующие поколения — веками? десятками веков? — все эти ратные превозмогания, при всей личной приязни, межлично превращались в возню. "Новости у костра на сегодня: варлорд Уга в единоборстве победил варлорда Бугу, и забрал его гарем, который Буга забрал в бою от Вуги, а тот же в бою отобрал от Гуги...опять... тягучая тоска какая... давайте обедать".

В смысле: не геллены породили Гомера и Гесиода, а Гомер и Гесиод породили из себя и для себя гелленов.

Чем эти послеапокалиптические пираты и были отличны от соседних да схожих до степени смешения карийских ли пиратов иллирийских ли. Поэтому у Ахилла и Одѵссея и Гомера и через Гомера вечная слава — мы говорим о варлордах трёхтысячелетней давности, несколько раз почти напрочь забытых, но всякий раз заново обнаруживаемых и прославляемых. У этих имён больше сущности, чем у целых многомилионных народов купно — можно считать достаточно вероятным, что их прославлять будут и ещё три тысячи лет спустя.

В свою очередь заветной мечтой выдающегося мужа такого индоахейского народа будет — "стать рядом", создавая возможность для вложенного эпоса: Александр Аргеад в жизни подражает как представляет себе Ахиллу Пелеаду, Юлий Кесарь, со слезами на глазах и хватаясь за лысину, пытается встать рядом с умершими молодыми в вечной славе Александром и Ахиллом.
Тогда приёмный сын Юлия, Октавиан, понуждает Вергилия написать вложенный в Илиаду эпос Энеиды, через то прославив свой род.

Для чего нужны, конечно, собственно, поэты, и поэты достаточно хорошие для составления достойного эпоса, да и поэта требуется ритуально облагодетельствовать — иначе тот может поступить от обратного и проклясть иамбом как вечный пример гнусномерзкого гнидогадоида.

Альтернативно: ранее отвергнувший стезю поэта-трагика Платон изобрёл сократическую философию в увлекательных диалогах в первую очередь затем, чтобы вечно прославить своего Сократа — через себя, Платона, и себя Платона через Сократа. Аристотель, и всевозможные прочие сократические же школы это вложенные эпосы. Где ватага мужей десять лет брала не Илион, а, ну, "Истину".

В слиянии с прозаической историей мы получаем "среднего периода" платоника Плутарха, что в прозе создаёт художественно сфабрикованные образы Сравнительных Жизнеописаний, служащие, по сути, также поэтической цели: интересного прославления достославных типажей, что поступали бы интересно для своего уже не поэта, но пускай "жизнеписателя" и философа.

🤔

Лично значимый вывод: философия равно история полезны настолько, насколько поэтичны и тем соответствуют народном духу индоахейцев; в свою очередь философии соответственны настолько, насколько поэтичны жизни их авторов — не в этом ли озарение от самого Ницше, что всякая философия это своего рода лирика: философ излагает свою жизнь ("жизнеощущение" точнее чем "мировоззрение") как умеет.

Бездуховные же философствования и историеписания от людей лирически не выдающихся эпически же рядом не стоявших — тщета, суета, возня.
"А вот Уга считал, что Буга неправильно считал о позиции Вуги по вопросу поставленному Гугой в виде Казуса Дуги". Тоска такая же, как "в году 1234 царь Горох победил царя Бобоха, что в году 5678 победил царя Азоха... и поэтому Наше Государство есть цель и смысл и венец Истории". Суета сует.

Исторически значимый вывод: "индоахейцы" впадут обратно в этническое ничтожество когда угаснет их поэтика и поэты.
Потому что исчезнет всякий смысл в достославных достижениях.
А тогда зачем это всё?
Незачем.
"Всё равно мы все умрём и станем никем в ничто, давайте просто суетиться тем временем".

Современную литтературу я игнорирую. Она отвѣчаетъ мнѣ взаимностью. У насъ полная гармонія.

Одинъ экземпляръ моего Готфрида Бенна уже нѣсколько мѣсяцевъ въ Германіи, а сейчасъ еще одинъ отправился въ Японію. Хотя бы такъ (жаль, конечно, что лишь сѵмволически, но что̀ дѣлать!) складывается Ось Петербургъ–Берлинъ-–Токіо; осталось какъ-нибудь добавить въ этотъ списокъ Вѣну и Римъ.

А. И. Любжинъ пишетъ:

У Моммзена Цезарь — провиденцiальный генiй, съ дѣтства борющiйся за римскiй престолъ и одерживающiй на этомъ пути побѣду за побѣдой. Нѣкоторыя его положенiя чрезмѣрны, пожалуй, даже для германскаго профессора юриспруденцiи: считать Помпея ничтожествомъ только на томъ основанiи, что тотъ дважды стоялъ съ войсками у стѣнъ Рима и дважды, какъ лояльный гражданинъ, распускалъ свою армiю, не желая оружiемъ завоевывать верховную власть. У Ферреро Цезарь — политическiй недотепа, создающiй каждый разъ себѣ новую проблему рѣшенiемъ предыдущей и убитый наканунѣ самаго главнаго своего предпрiятiя, которое должно было рѣшить всѣ его проблемы — завоеванiя Парѳiи, давшей бы достаточные запасы драгоцѣнныхъ металловъ. Мнѣ гораздо ближе и кажется болѣе убѣдительной позицiя Ферреро (политика-практика, въ отличiе отъ кабинетнаго теоретика Моммзена, которому въ уютномъ кругу коллегъ по университету легко было рѣшать міровые вопросы). Въ скобкахъ — для того чтобы почувствовать лживость и скользкость Цезаря, не надо ничего, кромѣ какъ заглянуть въ его собственныя творенiя.

На самомъ дѣлѣ противоречія между этѣми двумя позиціями нѣтъ. Цезарю, конечно, патологически везло. Однако лишь больное сознаніе Новаго времени отождествляетъ удачу со случаемъ; въ классическомъ мірѣ это было не такъ. Везеніе не случайно, везетъ тѣмъ, кому подобаетъ. Право слово: кому и подобаетъ везеніе, какъ не провиденціальному генію?

РФ — діалектическая держава.

Тезисъ: картавость.
Антитезисъ: лысость.
Сѵнтезъ: духовность.

Если до Петра русскіе не умѣли, то послѣ семнадцатаго года разучились. Въ рамкахъ отдѣльно взятой жизни въ такой исторической перспективѣ эта разница особеннаго значенія не имѣетъ, но въ масштабахъ общности — можетъ сообщать робкое воодушевленіе: припоминать легче, чѣмъ учиться заново. Пока что все, что остается несчастнѣйшимъ изъ насъ — поддерживать остатки болѣе развитой цивилизаціи въ не вовсе непотребномъ состояніи (иногда справляясь по справочникамъ о назначеніи той или иной неизвѣстной вилочки — ага, для опредѣленнаго сорта улитокъ). Это касается канализаціи въ той же степени, что и поэзіи.

(глядя на застройку Фонтанки)

Можетъ быть, тѣ, кто относится къ тексту, обладающему стилемъ, сугубо информативно — не заслуживаютъ, чтобы къ нимъ самимъ относились иначе, нежели какъ къ средству.

Объявляем предзаказ нашей новой книги.
Теодор Лессинг «Про́клятая культура. Размышления о противоборстве жизни и духа»

В 1921 году немецкий философ Теодор Лессинг со страниц этого произведения приветствовал своих читателей в России. Спустя более чем столетие послание наконец будет передано адресату. Первое издание «Про́клятой культуры» в русском переводе уже в типографии и готовится увидеть свет.

Теодор Лессинг (1872–1933) — философ-пессимист, последователь Артура Шопенгауэра, ницшеанец, друг, а затем и оппонент Людвига Клагеса, товарищ Макса Шелера, увлечённый Востоком протоэкологист, заслуживший репутацию «скандального профессора». Его взгляд на историю человечества, науку и технику — симптоматичная примета эпохи. Свои культуркритические взгляды Лессинг подытожил в докладе для Общества друзей индийской мудрости, опубликованном под названием «Про́клятая культура». Это экспрессивное, полемическое, крайне своеобразное, стилистически выверенное, но при этом несколько хаотичное сочинение — яркий образец поздней философии жизни.

Перевод книги Лессинга в настоящем издании дополняет большая статья исследователя немецкой интеллектуальной истории доктора философских наук Александра Михайловского о трагической судьбе и воззрениях мятежного мыслителя на фоне его эпохи.

❤️ Приобрести книгу со скидкой в рамках предзаказа можно до 29 сентября включительно. Отправка заказов будет осуществляться после этой даты.

На дѣлѣ это сѵмптомъ гораздо болѣе страшнаго, даже фатальнаго событія. Романтическое сознаніе не поняло, что, начавъ размывать грань между возвышеннымъ и низменнымъ, открыло ящикъ Пандоры: мы свидѣтельствуемъ итогъ этого, когда уже не просто стерта грань, но сами эти понятія перемѣшались, исчезнувъ другъ въ другѣ.
 
Ѳерситъ уродливъ и подлъ. Ахиллъ благороденъ и прекрасенъ. Благородство не сочетается съ безобразностью, а красота — съ низменностью. У этого есть своя цѣна: эпическая дистанція, — псѵхологическій планъ въ возвышенномъ долженъ быть сколь можно болѣе редуцированъ, потому что иначе вмѣсто царей и героевъ передъ нашимъ взоромъ окажутся слишкомъ живые люди. Какъ ни странно, въ этомъ отношеніи даже Шекспиръ, со всѣми своими страстями, классиченъ: онъ не размываетъ грани, но отчасти даже подчеркиваетъ ее: у высокихъ героевъ и терзанія высокія.
 
Въ реально обращенномъ мірѣ фигуры благороднаго героя, рыцаря безъ страха и упрека или знающаго собственную высоту царя болѣе не вызываютъ довѣрія. Одѵссей долженъ страдать ПТСР, а Орестъ мучиться отъ фрейдистскаго комплекса — иначе они кажутся постромантическому человѣку… можетъ быть, не обязательно смѣшными — но не живыми. Въ классическомъ мірѣ не могъ бы появиться мунковъ «Крикъ», а въ постромантическомъ невозможна не то что недвижная карѵатида, въ чьемъ колѣнѣ спитъ танецъ, — но даже Лаокоонъ.
 
Вотъ и выходитъ, что на мѣсто царскихъ, героическихъ, божественныхъ страстей — даже пороки ихъ были блистательны — явились склоки на коммунальной кухнѣ. Теперь мы и совѣта просимъ не у оракула, а у псѵхотерапевта.
 
Впору перефразировать Аристотеля: Эсхѵлъ показываетъ боговъ, Софоклъ — людей, какими они должны быть, а Еврипидъ — людей, какими они были.

Подумалось, что после того, как романтизм обрушил (пост)ренессансную иерархию жанров, из обломков старых трагедии и эпопеи возникло два условных макрожанра, в которые влезает примерно все написанное года после 1830.

А именно низкая трагедия и высокая мелодрама.

В низкой трагедии вместо эдипов, гамлетов и дездемон действуют пети, саши и маши, а место фатума и исторической необходимости занимает жизнь, как она есть. Но испытания, преподносимые сей последней, переживаются со всем необходимым пафосом и катарсисом, даже если сюжет «Короля Лира» разворачивается на коммунальной кухне, а вместо «Орестеи» творятся банальные семейные неурядицы. В этом состоит как ее художественная амбиция, так и опасность скатиться из низкой трагедии в низкую мелодраму.

Высокая мелодрама, напротив, приподнята и скорее оптимистична. В пику камерной и мышино-серой низкой трагедии она любит яркие цвета, размах и эффект. Но при этом она никогда не забывает подчеркнуть, что ее читатель/зритель соприкасается не с безыдейным развлекаловом, а с высоким искусством. Те же самые семейные неурядицы в ней преображаются в сагу о борьбе добра и зла, а безденежье - в повод к вступлению на Путь Героя и Дорогу Славы. В этом состоит как ее художественная амбиция, так и опасность скатиться из высокой мелодрамы… в низкую.

Предлагаемые категории намеренно расплывчаты и растяжимы.

В низкую трагедию влезает примерно все от «Отца Горио», «Преступления и наказания» и «Больших надежд» до, прости Господи, «Драйва».

В высокую же мелодраму… хотите, «Отверженные», хотите, «Война и мир», хотите, «Унесенные ветром», хотите, «Дюна» или «Звездные войны».

Въ Википедіи со ссылкой на Овидія сказано, что гранатомъ Персефону угостилъ Аидъ — хотя Овидій пишетъ, что она съѣла сама. Выходитъ, намъ правильно говорятъ, что Википедія нарушаетъ законодательство: это же клевета!

Еще о литтературныхъ редакторахъ.
 
Сейчасъ уже отчасти странно вспоминать — но это изобрѣтеніе ХХ вѣка. Что̀ неудивительно: до того словесностью занимались те, кто умѣлъ; въ ХХ вѣкѣ мы претерпѣли нашествіе когортъ тоже-писателей — это было неизбѣжно: въ массовомъ обществѣ и словесность тоже размывается, hombre masa приноситъ съ собою literato masa.
 
Тоже-писателю нуженъ литтературный редакторъ; послѣдніе обычно — либо неудавшіеся писатели (такимъ, надо полагать, былъ знаменитый Максвеллъ Перкинсъ), либо филологини-старательницы; иногда, впрочемъ — особенно въ наше время, когда литтературою болѣе нельзя жить, — литтературная редактура — поденный черный трудъ талантливыхъ, порой даже геніальныхъ литтераторовъ, изъ-за условій эпохи не имѣющихъ состояться въ собственномъ литтературномъ качествѣ.
 
Такъ или иначе: литтературный редакторъ — орудіе, которымъ hombre masa размылъ словесность. Именно литтературный редакторъ основалъ Литтературный институтъ, именно литтературный редакторъ открылъ дорогу «литтературнымъ курсамъ» (научимъ васъ писать романы за мѣсяцъ), именно литтературному редактору мы обязаны славою бумагомарателей, именно литтературный редакторъ научилъ насъ, что написать книгу могутъ всѣ. И именно литтературный редакторъ привелъ къ тому, что писать сегодня не умѣетъ никто, а кто̀ умѣетъ — не могутъ посвятить себя литтературѣ полностью, ибо надо же на что-то жить. Пожалуй, если и начинать съ чего-то контрреволюцію — такъ это съ упраздненія литтературныхъ редакторовъ.

…объявить при съѣздѣ въ Полатѣ всѣмъ министромъ, которые въ конзилію съѣзжаютца, чтобъ они всякія дѣла, о которыхъ совѣтуютъ, записывали и каждой бы министръ своею рукою подписывали, что зѣло нужно, надобно и безъ того отнюдь никакого дѣла не опредѣляли, ибо симъ всякаго дурость явлена будетъ.
Петръ Великій

 
Кажется, мы вновь вернулись туда же — развѣ что съ еще большимъ размахомъ. Я говорю даже не о слугахъ государевыхъ, о чьей дурости сѣтовалъ Петръ Великій; въ книгоизданіи — хотя казалось бы — положеніе не лучше. Ибо съ чѣмъ еще сравнить литтературнаго редактора, какъ не съ чужою рукой?
 
Можетъ быть, стоило бы литтературныхъ редакторовъ отмѣнить — если не для переводныхъ книгъ (гдѣ сыщешь хорошаго переводчика, умнаго, не косноязычнаго?), то хотя бы для авторскихъ: а то сплошь и рядомъ выходитъ, что мы читаемъ не автора, а его куклу, смастеренную изъ обрѣзковъ редакторомъ. Это бы привело къ очень сильному сжатію художественной литтературы, почти что ея исчезновенію какъ рыночнаго явленія — но зато рѣдкія частицы настоящаго въ ней стали бы сильно замѣтнѣе.